— Что?!

— Да. Я пьян в стельку. И он тогда был пьян в стельку. Я дерьмово себя чувствую от того, что так с ним поступил. Потому что мне это доставляет удовольствие и доставляет удовольствие испытывать угрызения совести, а сейчас, Хаббард, у меня очень неспокойно на душе. Потому что Шеви исчез вместе со своим любовником из кубинской разведки. Я знаю только, что он на Кубе, а я отбываю в Индокитай. Вкус к сражениям — единственный дар, которым наделил меня Господь.

— Пошли отсюда, — сказал я.

— Был я прав или не прав, поступив так с Фуэртесом?

— Ты же знаешь, что я отвечу.

— Но что, если он действительно меня предал?

— А что, если ты не прав?

— Твоя злость гнездится выше пупка. Она у тебя во рту, — сказал Батлер. — Так что мне плевать, какого ты обо мне мнения. Высокого или низкого — не важно. Я поступил с Шеви так, а не иначе, потому что так решил. Знаешь, Хаббард, ты никогда не поверишь, но мне хотелось бы быть таким все просчитывающим куратором, как ты. — Он рассмеялся. — Поверь мне, паршивец, — сказал он, — тем не менее я займусь экспортом опиума в Гонконг.

Я сумел доставить его домой без каких-либо эксцессов. Это единственное, что я могу записать себе в плюс за этот вечер. Однако, когда я вернулся домой, под дверью меня ждал конверт.

18 ноября

Дорогой Питер (иначе, Роберт Чарлз).

Можем мы сказать, что я вас знал тогда? Одним из первых американских выражений, которые я выучил, было: «Я вас знал тогда». Да, я вас знал в Монтевидео, Питер, вы были приличным парнем, невежественным, поразительно невежественным во всех мировых делах — таким вы были, Питер, но не более невежественным, чем ваши коллеги в Майами, невежественные ковбои из ЦРУ. С меня хватит. Когда вы получите это письмо, я буду на Кубе, где мне и место, хотя это решение далось мне путем мучительного разочарования в себе и отказа от соблазнов вашего мира, к которым я излишне привык. Вы меня понимаете? Я презирал коммунистов, так как сначала принадлежал к ним и знал, какие они в душе лицемеры. В их обществе я чувствовал, как во мне умирает все честное — а в Уругвае я был ближе к ним, чем когда-либо, — и я презирал их за то, что они лицемеры в душе. Они ничего не делают просто ради собственного удовольствия, нет, они наслаждаются хорошей едой не потому, что чревоугодники и им нравится быть чревоугодниками, — нет, они хорошо едят, потому что их долг укреплять свой дух ради великого дела. Ерунда это. Водопады ерунды. И хуже всех в Уругвае моя жена. Власть, дисциплина, добродетельность. Я настолько ненавидел ее, что возненавидел всех коммунистов вообще. Мне так хотелось очутиться снова в Гарлеме, где я жил с проституткой-негритянкой. Она была алчная, но не скрывала позывов ни желудка, ни того, что ниже. Если у мужика был громкий голос, он нравился ей больше, чем пижон с приятным тихим голосом. Она была простая девка. Олицетворение капитализма. И я решил, что капитализм — меньшее зло. Когда что-то делаешь, то делаешь только для собственного удовольствия. И сработало. Минус, помноженный на минус, дает плюс. Алчные люди создают хорошее общество. Капитализм — это сюрреализм, и мне это нравилось.

Но последнее время, вот уже много месяцев, я живу под пятой белого капиталиста, Дикса Батлера, который в один прекрасный день станет очень богатым, потому что он из такого теста, из какого делают состояния.