Но и сама она не только давала, но и получала. Зима – в особенности сочельник, канун Рождества – всегда была для нее самым трудным временем года. В эти холодные месяцы, когда солнце совсем не грело, а вечера были особенно длинны, одиночество получало над ней особую власть, и Глэдис радовалась любой возможности отвлечься от своих горестных воспоминаний.

Пока Чарли жарил бараньи отбивные, Глэдис приготовила салат и картофельное пюре. На десерт был сухарный пудинг, и Чарли невольно вспомнил детство и свою мать, которая точно так же хлопотала по хозяйству, чтобы повкуснее накормить мужа и сына. Кэрол тоже часто готовила ему картошку и пудинг, который она считала настоящей английской едой, и, пока Глэдис Палмер что‑то говорила ему, Чарли неожиданно подумал о том, как было бы хорошо, если бы Кэрол сейчас оказалась рядом. Эти навязчивые мысли грозили снова увлечь его в пучину отчаяния, и Чарли пришлось напомнить себе, что думать о ней – значит терзать себя впустую. Чарли знал, что рано или поздно он обязательно должен свыкнуться с тем, что Кэрол больше не является частью его жизни, и перестать связывать с ней все свои действия и поступки. В конце концов, теперь она принадлежала другому, и Чарли – ради собственного блага – нужно было забыть ее раз и навсегда.

Но он не мог этого сделать. Физически не мог. Напротив, ему казалось, что свою Кэрол – Кэрол, которой больше нет, – он будет помнить всегда, и эти воспоминания будут причинять ему мучительную боль, сколько бы ни прошло лет.

Поглядев на миссис Палмер, Чарли только еще раз удивился, как ей удалось пережить смерть своих близких людей – своего единственного сына, невестки, внучки и мужа. Это было больно и мучительно, и все же она сумела справиться с собой и со своими переживаниями. Она не только выстояла, но сумела найти смысл в своем дальнейшем существовании, и хотя Чарли ясно видел, что ее боль не прошла и, видимо, останется с ней до конца ее дней, он понимал, что Глэдис Палмер вышла победительницей из схватки со своим прошлым. И, глядя на нее, он укреплялся в мысли, что должен жить дальше, каких бы страданий ему это ни стоило.

После ужина Глэдис снова заварила полный чайник чая, и они долго сидели у огня, беседуя о местной истории, о форте Дирфилд и о людях, которые жили в этих суровых краях уже несколько веков. Благодаря своему отцу Чарли очень неплохо знал легенды, связанные с окрестностями Дирфилда и Тропой могауков, и мог назвать немало имен, которыми был славен этот край. Глэдис в свою очередь рассказывала ему о племенах индейцев, которые жили и охотились на этой земле, и, слушая ее, Чарли вспоминал то, что когда‑то тоже знал, но успел позабыть.

Лишь когда часы в гостиной глухо пробили полночь, они спохватились, что уже поздно, однако оба так изголодались по обычному человеческому теплу и участию, что не спешили расходиться. Чарли даже рассказал Глэдис о своей работе в Нью‑Йорке и был поражен, услышав из ее уст точный и тонкий анализ всей ситуации. Глэдис посоветовала ему не торопиться с решением, а использовать полугодовой перерыв, чтобы как следует отдохнуть и разобраться в себе.

– Не стоит задумываться о будущем сейчас, – сказала она. – Живи как тебе хочется, как тебе живется, а там будет видно.

На ее взгляд, Чарли представилась отличная возможность, чтобы попытаться найти какой‑то иной путь, чтобы применить свой талант и свои профессиональные навыки. Быть может, говорила Глэдис, он даже сумеет открыть свое собственное маленькое дело.

– Ты так много можешь сделать, – сказала она после того, как они поговорили о готической архитектуре, о средневековых замках, которые Чарли мечтал увидеть, и о его любви к старым домам, таким, в каком жила Глэдис. – Только не нужно зарывать свой талант в землю, не нужно ограничивать его стенами конторы, неважно, принадлежит она престижной компании или кому‑то другому.