Однако Валантен, к величайшей досаде юной актрисы, не догадался сделать ей ни единого комплимента, хуже того – посоветовал прикрыть обнаженные плечи крепдешиновой шалью, поскольку утро выдалось прохладным.

Когда он подавал ей руку, чтобы помочь сесть в фиакр, Аглаэ уже не могла сдерживать обиду и выразила ее в иносказательной форме:

– Знаете что, мой добрый друг? Пора бы вам уже обзавестись женщиной, которая будет о вас заботиться, иначе скоро вы превратитесь в закоренелого холостяка из тех, с кем никто не хочет общаться, потому что одиночество делает их ужасными растяпами, которые дальше собственного носа ничего не видят.

– Забавно, что вы об этом заговорили, – отозвался Валантен, словно и не заметив недовольного тона спутницы. – Я как раз недавно решил нанять служанку, чтобы занималась всякими домашними делами.

– Служанку? Вы серьезно? – с некоторой холодностью взглянула на него Аглаэ.

– Ну конечно! Надо было озаботиться этим раньше. Мне нужно, чтобы кто-нибудь стирал белье, делал уборку и заставлял меня худо-бедно соблюдать режим питания. В общем, я обратился в бюро по найму прислуги, и уже завтра утром мне должны прислать кандидаток. Очень рассчитываю, что вы согласитесь помочь мне с выбором. Честно признаться, я не имею ни малейшего понятия, какие вопросы следует задавать и каких критериев придерживаться, чтобы определить идеальную домработницу.

Аглаэ издала глубокий вздох – полуразочарованно, полусмиренно:

– Что ж, если только этим я могу вас порадовать…

– Дорогая моя! Не просто порадовать – вы тем самым снимете с моих плеч тяжелое бремя! В настоящее время у меня голова занята совсем другим, и нет возможности отвлекаться на домашние хлопоты. – Словно для того, чтобы подтвердить это заявление, Валантен погрузился в свои мысли и до конца поездки не произнес больше ни слова.

Аглаэ поглядывала на него краешком глаза. Она не могла не заметить озабоченную морщинку, появившуюся у молодого человека на лбу, и то, что его зеленые глаза приняли стальной оттенок, обычно свидетельствовавший у него о сильных переживаниях.

Когда кучер высадил их на улице Тэбу, зал, где должно было состояться выступление сенсимонистов, уже заполнился слушателями. Публика являла собой смешение разных социальных слоев – рабочие в блузах соседствовали с буржуа в рединготах, – но главной особенностью было изрядное количество женщин, пришедших поодиночке или небольшими компаниями послушать правильные речи. Аглаэ, взяв Валантена за руку, потащила его за собой в эту пеструю, бодро гомонящую толпу с целью пробиться поближе к помосту, на котором сидели ораторы. Она указала ему на мужчину лет тридцати пяти – тот как раз заканчивал экзальтированную речь, стоя за трибуной.

– Это Проспер Анфантен, верховный отец сенсимонистского движения! – с сияющими от возбуждения глазами шепнула юная актриса. – Какая жалость, что мы прибыли только к концу его выступления! Он человек выдающегося ума!

Валантен, неприятно задетый ее восторженным тоном, присмотрелся к докладчику более внимательно. Проспер Анфантен и правда был не лишен обаяния – высокий, статный, интеллигентного вида, с красивыми волнистыми волосами. Но инспектору совсем не понравился его горячечный взор .

Опасаясь обидеть спутницу, он, однако, позволил себе замечание лишь по поводу курьезных облачений ораторов:

– Какие у них занятные балахоны! Такое впечатление, что там собрались безумные банкиры, которых упаковали в смирительные рубашки, чтобы они не спалили деньги своих клиентов.

Все мужчины на подиуме действительно были в одинаковых серых блузах без пуговиц, надетых поверх приличных выходных костюмов. Аглаэ, опьяненная атмосферой зала, пояснила дрожащим от избытка чувств голосом:

– С тех пор как движение, благодаря Анфантену, обрело религиозную наполненность, все его последователи носят такие блузы, которые застегиваются на спине.