Была открыта и использована вторая коробка стаканчиков. Когда Моррис закончил (а это произошло лишь потому, что отец не нашел в доме больше ни одного стаканчика), башня поднялась выше самого Морриса, и ее окружала мощная защитная стена с открытыми воротами. Прорехи между круглыми боками стаканов создавали впечатление, что в стенах башни пробиты узкие арки, а верх башни и стену украшают зубцы. Мы зачарованно смотрели на то, как Моррис невероятными темпами и с небывалой уверенностью возводит эту конструкцию, но само строение не представляло собой ничего особенного. Любой пятилетний ребенок построил бы то же самое. Примечательно было другое: Морриса остановила только нехватка строительного материала. Он бы продолжал строить и дальше, добавил бы наблюдательные башни, внешние строения, целую деревню из стаканчиков. А когда коробка опустела, Моррис оглянулся и засмеялся . Я ни разу не слышал подобного звука — высокий, пронзительный клекот, неумелый и даже пугающий. Он засмеялся и хлопнул в ладоши — только один раз, как магараджа, отсылающий слугу.

Башня Морриса имела еще одно явное отличие от постройки другого ребенка его возраста: любой нормальный пятилетний мальчик соорудил бы такую конструкцию с одной-единственной целью — наподдать ногой и посмотреть, как с сухим шорохом стаканчики разлетятся. Точно могу сказать, что мне хотелось сделать с его башней (а я на три года старше Морриса): промаршировать по ней, топая ногами, дабы испытать восторг от разрушения чего-то большого и тщательно возведенного.

Подобную склонность имеет всякий нормальный в эмоциональном плане ребенок. Если быть до конца честным, во мне эта склонность получила большее развитие, чем в других детях. Страсть к разрушению не исчезла с годами и в конце концов задела мою жену. Она невзлюбила это мое качество и выразила свое недовольство, подав на развод. Развод происходил с участием желчного адвоката, обладавшего мягкостью рубильной машины для древесных отходов. С ее же эффективностью он истолок меня в порошок в зале суда

А вот Моррис мгновенно потерял интерес к завершенному проекту и захотел сока. Отец повел его на кухню, обещая попутно, что завтра принесет целый ящик бумажных стаканов, чтобы построить еще более высокую башню в подвале. Я поверить не мог, что Моррис просто взял и ушел, оставив свою башню. Такой соблазн был выше моих сил. Я спрыгнул с дивана, бочком подскочил к сооружению — и тут мать схватила меня за руку. Наши взгляды скрестились, и в ее глазах я прочитал мрачное предупреждение: «Даже не думай». Мы не сказали ни слова, я выдернул руку из ее пальцев и тоже удалился.

Мать любила меня, но редко говорила это вслух. В эмоциональном плане она словно держала меня на расстоянии вытянутой руки. Она понимала меня, как никогда не понимал отец. Однажды, балуясь на мелководье в пруду Уолденского парка, я бросил камень в мальчика помладше за то, что тот брызгал в меня водой. На его предплечье, куда попал камень, набух сочный фиолетовый синяк. После этого моя мать до конца лета не разрешала мне купаться, хотя мы продолжали ходить на Уолденский пруд каждую субботу, чтобы Моррис мог поплюхаться в свое удовольствие. Кто-то убедил моих родителей, будто это для него полезно, и мать неуклонно следила за тем, чтобы он плавал — с той же твердостью, с какой не позволяла плавать мне. Мне разрешили сидеть рядом с ней на песке, а если я отходил, то должен был все время оставаться в поле ее зрения. На пляже мне можно было читать, но играть и даже разговаривать с другими детьми — нет. По прошествии лет я не сержусь на нее за то, что она излишне сурово наказывала меня — и тогда, и в других случаях. Она яснее других видела худшие мои качества, и они беспокоили ее. Она догадывалась, какой потенциал во мне заложен, и эти догадки заставляли ее строже относиться ко мне.

То, что Моррис создал за полчаса на полу гостиной, лишь намекало на то, что он мог бы произвести при наличии большего пространства и неограниченного запаса стаканчиков.