— У моих родителей были все альбомы Биттлз, — вспомнил Хантер. — Мама всегда играла вторую часть «Abbey Road» по утрам воскресенья. «Сюда приходит солнце», — немного напел он. — Богиня, прошли годы с тех пор, как я думал об этом. — Он покачал головой, как будто пытаясь вытрясти оттуда боль воспоминаний.

— Ты хотя бы знаешь, что они живы, — сказала я, стараясь поднять ему настроение. Темная волна разрушила ковен родителей Хантера, когда ему было всего восемь, и с тех пор его отец и мама скрывались. Он годы точно не знал, живы они или мертвы. Как раз перед Юле его отец связался с ним через его луэг. Но темная волна поглотила видение, прервав его до того, как Хантер услышал то, что папа пытался ему сказать. С тех пор мы не осмеливались связаться с ними снова, страшась, что это направит к ним темноту.

— Я знаю, что они были живы три недели назад, — поправил Хантер непроницаемым голосом. — Или, по крайней мере, отец был. Но с тех пор с ними могло статься что угодно, а я не знаю. Вот что съедает меня — незнание.

Переживая его боль, я обняла его за талию. Чаще всего Хантер хорошо скрывал свою грусть по семье под внешним спокойствием, но так же часто она показывалась, и я видела, что она всегда была с ним. Что она никогда не успокоится, пока не узнает точно, что случилось с его родителями.

Я почувствовала в груди мягкий светлый огонь света. Ко мне пришло одно из лечебных заклинаний Элис.

— Позволишь мне кое-что попробовать? — спросила я.

Хантер кивнул. Я наполовину открыла его жакет, сняла рукавичку, открыла одну пуговицу его рубашки и положила свою уже холодную руку на его гладкую, теплую кожу. Он отпрянул, но я почувствовала, что он открылся тому белому свету, что струился сквозь меня.

Я начала нашептывать заклинание.

— Любящие сердце однажды должно грустить. Любовь и грусть — одинаковые дары Богини. Впусти боль, пусть она откроет твое сердце для сострадания. Позволь мне помочь тебе выдержать грусть…

Я не смогла закончить. Внезапно я точно почувствовала, как это было бы, если бы моих родителей и Мери-Кей оторвали от меня. Это было больше, чем мучительно. Это было больше того, что можно вынести. Я вскрикнула от печали, хотя и сумела оставить руку на груди Хантера, сумела не остановить ток лечебного света.

— Шшш, — сказал Хантер. — Ты не обязана делать это больше.

— Нет, — прошептала я. — Я должна закончить заклинание. Разреши сердцу облегчится, и открыться для большей любви. Разреши любви, что вечно течет во вселенной, обнять и успокоить тебя.

Постепенно я чувствовала, как белый свет рассеивался, а с ним и боль Хантера. Мои глаза встретились с его глазами. В нем что-то изменилось, появилась новая ясность. Я чувствовала, что-то, что связывало его, растворилось.

— Спасибо, — сказал он.

— Благодари Элис, — дрожа, ответила я. — Я не понимала, насколько это больно. Прости меня.

Он поцеловал меня в лоб и прижал к себе. Когда я перестала дрожать, он сказал:

— Разве ты не хочешь знать, почему мы сидим здесь, отмораживая задницы, вместо того, чтобы завтракать?

— О, ты об этом.

— Да, об этом, — ответил он. — Первое, извини, что не отвечал на твои послания. Мы потратили уйму времени, чтобы найти того агента, и когда мы, наконец, проследили за ним, он был очень испуганным. Он вел нас по лабиринту сложных предосторожностей для безопасности. Если бы я ответил тебе, и он это заметил, то он мог подумать, что я предаю его.

— Все в порядке, — сказала я. — Я всего лишь беспокоилась о тебе.