– Да.

– О! Но с ним у нас тоже была честная схватка. Перестань, ты ведь и сама какое-то время была судебным фехтовальщиком. Честно говоря, не вижу разницы.

Он ощущал ее дыхание – как это все знакомо, ножи в темноте, полная невозможность увидеть врага, надежда на слух и обоняние… и да, она съела недавно что-то с кориандром.

– Не видишь, – повторила Исъют. – Меня это не удивляет. Тебе бы стоило прислушиваться к тому, что говорят люди. Я сказала, что хочу убить тебя потому, что ты сломал мне жизнь, и это правда.

Бардас уже забыл, каким сильным может быть страх, как он заполняет весь мозг, вытесняя мысли, проникая во все уголки тела, словно расползающееся по бумаге масляное пятно.

– Не вижу логики, – сказал он. – Независимо от того, убил бы я его или нет, Город все равно бы пал, и твоя жизнь все равно пошла бы наперекосяк. Черт возьми, если тебе так хочется играть в логические игры, то подумай вот над чем. Это я спас твою чертову жизнь, ясно? Или это ровным счетом ничего не значит?

– Ты оказал мне услугу? Конечно, нет. У тебя и в мыслях не было этого.

Страх никак не ослабевал. Есть на свете такие истерички, которые, потрясая ножами, кричат, что убьют тебя, и потом начинают разговаривать и забывают, чего хотели. Такие не способны посеять страх в душе мужчин, запросто пробивающих себе дорогу через гущу неприятельской армии. Но Исъют не из их числа, и Бардас боялся ее; боялся настолько, что с трудом контролировал речь и мочевой пузырь. В конце концов, она его племянница, если в теории наследственности что-то есть, то ему грозят серьезные неприятности.

– Ты меня запутала, – сказал он. – Почему бы не объяснить все толком и не заставлять меня гадать?

– Хорошо, я объясню. – Она немного усилила нажим. – Все очень просто. Ты сделал из меня вот это. – Послушать только, сколько отвращения и ненависти можно вложить в одно слово. – Ты, дядя Бардас, сделал из меня то, что я есть сейчас. И вот что я тебе скажу, ты большой ловкач, ты превратил меня в одну из Лорданов: тоже страшное оружие. Большое тебе спасибо.

Во рту у Бардаса появилось что-то горькое, он сглотнул.

– Будь справедлива. Это сделала твоя мать: я здесь ни при чем.

– О нет, она только начала. Но я ушла от нее, я хотела быть Хедин, а не Лордан. И так было, пока ты не вмешался. Вот почему я хочу убить тебя.

– Понятно, – сказал Бардас. – Но убив меня, ты сделаешь еще один шаг на пути превращения в того, кем ты не хочешь быть.

– Нет, – ответила она. – Лорданы своих не убивают. Возьми, к примеру, дядю Горгаса: ты убил его сына, а он простил тебя. Ты мог убить меня, но не убил. Моя мать могла разделаться со мной запросто, в любой момент, но не сделала этого. Вы не так устроены. – Она рассмеялась. – Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что окажу тебе услугу. Ну же, дядя Бардас, назови мне хотя бы одну причину, почему ты хочешь жить. Если бы на моей совести была хотя бы половина того, что натворил ты, я умерла бы от истощения, потому что не смогла бы ни есть, ни пить. Твоя жизнь – нечто совершенно ужасное: моя уже достаточно плоха, а ведь я только начала.

– Что ты такое говоришь? Если отбросить последствия, то я не могу вспомнить ни единого случая, когда сделал что-то, исходя не из лучших побуждений.

– Вряд ли стоило так говорить, учитывая обстоятельства.

– Неужели? – Бардас едва удержался от того, чтобы не встряхнуться, подобно вылезшей из речки собаке.