Это меньшее, что я могу сделать. Знаю, как важно для тебя – твоей карьеры, твоего будущего – выиграть эту войну. Они ведь играли с тобой, не так ли? Сначала собирались отправить огромную армию, что означало бы отсутствие у тебя каких-либо шансов на успех. Конечно же, мы не могли это допустить, согласен? К счастью, мне удалось отвлечь их немного: островитяне такие жадные и глупые, что мне стоило только намекнуть на возможность получения с Империи дополнительной платы за флот, как они уже загорелись. Разумеется, затем они зашли слишком далеко и получили то, что получили, – аннексию.

Должен сказать, я и сам почувствовал себя немного дураком, когда узнал об этом. Но время еще было, и я послал на Остров своих людей, которые подняли там небольшое восстание – шансов не успех было немного, но получилось. Я, впрочем, знал, что все сработает, потому что эта война случилась ради тебя, и на этот раз тебе ничто не должно помешать.

Надеюсь, тебе понравится мой подарок, ты еще с детства что-то для меня делал (руки у тебя всегда были ловкие). Ты знаешь, что я не могу смастерить какую-нибудь безделушку даже ради спасения жизни, поэтому вместо меня все сделал этот проворный парень Дассаскай. И как убийца, и как повар он со своей работой справился отлично. Если же нет… что ж, дары не подарок, а внимание.

Как всегда твой любящий брат, Горгас.

Бардас отложил письмо, срезал воск вокруг крышки. Снял ее и вытащил то, что находилось в горшке.

Сначала он решил, что перед ним свиная голова, вроде тех, что так пугали его, когда он был мальчишкой, хотя отец и Горгас почитали их за изысканные деликатесы. Делалось это так: в голове просверливали дырку, оставляя все остальное нетронутым, потом ее заправляли солью и всякими специями – базиликом, красным коллеонским перцем, сушеными абрикосами, корнями хмеля, мускатными орехами, тмином, зубчиками чеснока, корицей – и заливали жидким, прозрачным, почти белым домашним медом. Бардас всегда удивлялся парадоксальному несоответствию между сладкой, вкусной, ароматной начинкой и мерзкой, страшной, застывшей оболочкой. Как могла существовать столь причудливая, столь неестественная комбинация? Кто ее придумал? Будучи послушным и почтительным сыном, он всегда брал свою долю, выражал приличествующую случаю радость и ел, стараясь не обращать внимания на то, что лежит перед ним на тарелке. Чтобы есть, не обязательно смотреть, достаточно уметь владеть ножом.

По всей видимости, именно этот рецепт Горгас заботливо переписал и отправил своему повару, дав строгий наказ не пытаться его улучшить. Горгас любил готовить и умел наслаждаться едой; для него и то, и другое было важным составляющим элементом жизни. Если подумать, из него получился бы едва ли не образцовый Сын Неба. Но то, что вытащил из горшка Бардас, не было свиной головой: залитое медом, сморщенное и искаженное – вероятно, из-за соли, обладающей сушащим эффектом, – то было лицо вождя Темрая.

Капельки меда, похожие на золотистые слезы, стекали по пухлым, напоминающим перезрелые груши щекам. Веки прикрывали пустые глазницы – Бардас повидал немало закрытых глаз и знал, что он могут многое видеть. Рот был зашит тонкой нитью из крученого сухожилия, которое в двух местах прорезало кожу пухлых губ. Лице было мягкое и податливое на ощупь, как кожаный мешок, как набитый соломой мочевой пузырь, которым мальчишки играют, пиная ногами, как вкусный пудинг из желудка овцы, которым по праздникам баловала их мать. Покрытая золотистой глазурью кожа напоминала светлый мрамор и отливала перламутром.

Странно, подумал Бардас, странно и непрактично, что те, кто создавал людей, спрятали твердое под мягким, череп под лицом. Разумеется, все должно было быть наоборот; крепкая кость должна была бы скрывать, защищать уязвимые характерные черты, отличающие людей друг от друга. В этом отношении им было бы неплохо поучиться кое-чему в Пробирной палате.