Некоторое время мы молчали, потом он снова заговорил.

— Что касается его якобы недостаточной целеустремленности (я допускаю, что таковая отчасти имеет место), тут тебе надо действовать какими-то иными методами. Методами косметической хирургии, что ли. Ты же действуешь, как при ампутации конечностей.

Мы опять помолчали. Он стал собираться. («Мать, должно быть, уже беспокоится». Кстати, что это с ней: так и не позвонила. Столь безропотно подчиняться отцовскому запрету? Никогда прежде за ней этого не водилось.)

Уже уходя, в дверях, он остановился.

— Вообще, мне кажется, человек будущего — да простится мне это выспренное выражение — будет более раскован. Он будет менее стеснен всякого рода «жизненными целями» — независимо от того, лежат или не лежат они в его профессиональной области. И больше будет посвящать себя собственно жизни — во всем ее разнообразии. Больше ее любить. Как таковую. Хотя, быть может, я и ошибаюсь…

* * *

Каково? А? Ну, и отец! Вот тебе и идеал! Скажи мне кто-нибудь еще утром, что я услышу от него такое, — да я бы расхохоталась этому человеку в лицо.

Да, вот тебе наше хваленое знание людей. Да мы самых близких своих не знаем!

Конечно, что касается Виктора, тут он меня ни в чем не убедил — это ведь все так, абстрактные рассуждения насчет человечности и целеустремленности, но собственной исповедью, конечно, удивил. Так что больше и удивить невозможно.

Как бы то ни было, спасибо ему. После его визита, после нашего разговора на душе у меня не то чтобы полегчало — просто я стала способна заниматься какими-то обычными, повседневными делами. Рассуждать более или менее здраво. Одним словом, вернулась на землю (не скажу, что с неба — скорее из преисподней).

Поздно вечером позвонила мать (должно быть, отец уже заснул). Я услышала рыдания в трубке.

— Лидуля (всхлип)… Это я (всхлип)… Ну как ты?.. Здорова?.. Как Володечка?.. — Все это перемежается всхлипами. — Когда же кончатся твои муки, бедная ты моя?

— Мама!

— …Я не могу, Лидуля… Я не могу… С этим надо что-то делать… Это не может продолжаться до бесконечности…

— Мама, не надо!

— Я ведь тебе говорила, Лидия, в свое время… Что ты совершаешь ошибку, выходя за него замуж. Это не тот человек, за которого ты его принимаешь. Не тот человек, который тебе нужен (я ведь знаю тебя).

Господи, за что же такие муки!

— Лида, я понимаю, тебе тяжело, но надо принимать решение. Лучше один раз отрезать, чем всю жизнь терзаться. В конце концов на нем свет клином не сошелся. Ты еще молода. На внешние данные тебе грех жаловаться. Бог даст, найдешь человека…

— Мама, это не телефонный разговор. Я приеду к тебе… Мы поговорим…

— Хорошо, хорошо… Ты прости меня, дочка! Я ведь вижу, как ты терзаешься. Как ты таешь на глазах. Ты ведь тоже должна понять меня: я мать (снова идут всхлипы). Когда-нибудь и ты окажешься в моем положении — не приведи, конечно, бог… Тогда ты меня поймешь…

Вот так каждый раз — рыдания, причитания, слезы, стоны… И я реву вслед за ней. Кажется, уже почти успокоилась — отец приехал, успокоил — нет, снова надо растравить душу. И ведь она думает, что наоборот — облегчает мои страдания, снимает бремя. Стремится к этому совершенно искренне.

Какие это все-таки разные люди — мать и отец. Полная противоположность друг другу.