Я махнула рукой, устало побрела из кабинета.

* * *

Не ожидала, что все получится так просто, само собой. Никому не надо валиться в ноги, ни у кого ничего не надо просить…

И ведь странно, что в таких случаях редко испытываешь удовлетворение — когда твои желания осуществляются сами собой. Так уж устроен человек — ему требуется преодолевать какое-то сопротивление… Сопротивление материалов. Вот если бы этот Рыбников заупрямился, а тебе удалось бы его уговорить, упросить, что-то доказать ему, наконец, — тогда другое дело. Я думаю, и полководец не испытывает никакой радости, когда противник без боя капитулирует перед ним.

Впрочем, это опять сантименты. Главное — дело сделано. Никакой публикации не будет. Так что ты, Витенька, можешь спокойно себе загорать под коктебельским солнцем — две недели у тебя еще осталось — и постепенно остывать от очередного твоего дурацкого увлечения, постепенно приходить в себя.

Кстати, может быть, стоит ему позвонить, рассказать обо всем? Чтобы он не терзался бессмысленным ожиданием (хуже нет ожидать чего-то, особенно когда очень хочешь, чтобы это что-то поскорее произошло). Рыбников позвонит ему еще не скоро, если вообще позвонит. А что? С него как с гуся вода. На ходу себе придумает оправдание. «Мадам, я ваш вечный должник. Все самые темные силы мира объединились, чтобы я не смог внести свою лепту в благородное дело возвращения вашего, пардон, блудного мужа к праведной семейной жизни. Представляете, в последние дни я работаю совершенно как в сельскохозяйственном кооперативе: подъем — в пять, отбой — в двадцать три ноль-ноль». Что-нибудь в этом роде.

Так что, позвонить? Ну нет, еще чего! Сам позвонит…

Как будто это я во всем, что случилось, виновата!

Кстати, если не ошибаюсь, он уже звонил несколько раз. Несколько раз были звонки междугородной. Ничего, позвонит еще.

Междугородная позвонила вечером. Я сняла трубку.

— Лида, это я.

— Да…

— Как у тебя дела?.

— Нормально.

— У нас все в порядке. Вовка здоров.

— Да…

— Лида, ты меня слышишь? Я говорю: Вовка здоров.

— Слышу.

— Лида, ты не сердишься на меня?

Мне нравятся эти вопросы: дело на грани развода, а он — «Не сердишься?».

— Не сержусь.

— Не сердись. Я люблю тебя.

Я молчу.

— Лиданька, ты меня слышишь?

— Слышу.

— Я говорю: я люблю тебя.

Как все легко: «Я тебя люблю» — и все проблемы сняты.

— Лиданька, ты не знаешь, как там дела с анкетой? Я не могу в редакцию дозвониться.

— Анкету печатать не будут.

— Что? Я тебя не слышу. Какой-то треск, Говори погромче.

— Я говорю: анкету печатать не будут.

Что он должен подумать в этот момент? Что это я все устроила? Пусть думает, что хочет…

Молчит.

— Алло! Виктор! Что ты молчишь?

— Лида, до свидания…

Повесил трубку.

Я вижу его расстроенную физиономию. Вижу, как он бредет с переговорного пункта, убитый этой новостью (рядом с ним понуро бредет Вовка). Выходит на шоссе, проходит по мосту над вонючим ручьем (когда-то это было романтическое место — Коктебель), ничего вокруг не замечая.