Из коричневой пыли доносилось неясно: «Ай балам… Ба… ла… м!» Монотонной молитвой звенели колокольчики на изогнутых шеях верблюдов — дромадеров, бугуров и шутюрбаад.

Дорога ширилась, засасывая шумные караваны. В полосатых тюках, длинных ящиках, глазированных кувшинах покачивались сахарный тростник Мазандерана, розовое масло Шираза, маслины берегов Сефид-руда, ханский рис Решта, миндаль Гиляна, тонкошерстные ковры Хорасана, шелк Керманшаха, шафран и хна Хорремабада, пух кашмирских коз и жемчуг Персидского залива.

— Ай балам! Ба… ла… м!

За Заендерудом в расплавленном зное зыбко маячили воздушные мечети, мраморные дворцы, мозаичные замки, висячие сады и хрустальные караван-сараи.

Всадник качнулся, протер глаза пыльной рукой и приподнялся на стременах.

Перед ним раскинулись четыре квадрата роскошного сада Чахар-Багх, разделенного искусственными каналами, через подземные трубы наполняемые водой Заендеруда. Сквозь ажурные ворота просвечивали мраморные фонтаны с взлетающими струями, искусственные скалы, сбрасывающие с отвесных крутизн жемчужные водопады к закованному в базальт пруду, где каменный грифон, сверкая нефритовыми глазами, выбрасывал из оскаленной пасти вспененные струи.

Тысячи чинар разделяли сад на аллеи, прохладные террасы, лабиринты — «увеселительные ходы», переплетенные белыми, красными, желтыми, розовыми и черными розами.

Разбросанные беседки сверкали золоченой резьбой листьев и цветов.

Чудесный миндаль, фисташки, стройные финиковые пальмы, пряный инжир, бархатные персики, абрикосы, жесткие гранаты, грецкие орехи, разросшиеся каштаны, колючие заросли ягод и обилие плодовых деревьев отягощали дышащий свежестью сад.

Полуденная истома притягивала к Чахар-Багх пёстрые толпы. У ворот под зоркими взглядами шахских садовников исфаханцы опускали в зияющую пропасть кованых сундуков по четыре шая за плоды, которые они могли есть до изнеможения в пределах Чахар-Багх, но за дерзкое желание унести хотя бы одну фисташку смельчаки тут же подвергались палочным ударам.

Всадник еще раз оглянулся на пышный Чахар-Багх. Он вспомнил торжественный въезд в Исфахан юного шаха Аббаса, сменившего наместничество Хорасана на трон Сефевидов. Блестящий караван под рокот труб и барабанов приближался к городским воротам. Внезапно черный скакун шаха споткнулся. Шах недоуменно оглядел унылый пустырь и повелел, на зависть чужеземным гостям, разбить у въезда в Исфахан сад новой столицы.

Мгновенно из разных провинций потянулись редкие деревья, камни, мрамор, и сочная почва щедро раскинула зеленые завесы.

Пронеслось пятнадцать бурных лет, и благоухающий Чахар-Багх восхищает теперь взор путника.

У городской стены всадник остановился, вынул из золоченых ножен саблю. В сверкающем лезвии отразились узкие глаза, шафрановое лицо и тонкие пальцы, приглаживающие волнистую черную бороду.

На повелительный окрик поспешно открылись ворота, и стража подобострастно приветствовала могущественного хана Али-Баиндура…

На арабском коне, отливающем золотом, шах Аббас въезжал в резные ворота Давлет-ханэ.

Невысокий, но каждым движением подчеркивающий свою беспредельную власть, шах казался выше сирийских мамлюков, великанов в полосатых тюрбанах, с мечами, и величественной свиты персидской знати.

Бросив поводья дежурным ханским сыновьям, шах медленно поднялся по белой лестнице, устланной коврами, мимо вздыбленных бронзовых грифонов и упавших ниц безмолвных рабов.

Перед ним открылся передний зал. Решетчатые окна, обхватывая кольцами стены, разливали ослепительный лазурный свет. Бледно-зеленый купол сверкал золоченой лепкой причудливых цветов и фантастических листьев.