— Удостой, благородный Карчи-хан, мудрыми речами мой слух, ибо сказано: мудрость — лучший щит в опасном путешествии.

— Победоносному Эреб-хану незачем отягощаться щитом чужой мудрости.

— Но нигде не сказано о верности сведений «шутюрбаада» Али-Баиндура. Зачем московскому царю дочь картлийского Георгия? Может, в Тбилиси уже стоит северное войско, а мы в неведении едем с дружеским предложением.

— Великий шах Аббас не любит, когда его благородные уши отягощают лживыми сведениями; в подобных случаях «лев Ирана» укорачивает неосторожного на целую голову, ибо сказано: «Кто не отличает солнца от луны, тому незачем утруждать плечи лишним весом». А может, у храброго Эреб-хана есть другая причина тревожиться?

Эреб-хан внимательно осмотрел крашеные ногти правой руки, поправил чепрак и решительно заявил, что при сложившихся обстоятельствах успех персидского посольства в Картли весьма сомнителен.

— Ибо сказано, — добавил хан, — не льстись на осла, когда предлагают коня.

Карчи-хан выразил удовольствие путешествовать в обществе остроумного Эреб-хана и предложил положиться на аллаха и близорукость картлийцев: им не проникнуть в мудрые планы непобедимого шаха Аббаса.

— Под богатым седлом и осел часто сходит за породистого коня… Впрочем, мы не достойны проверять мысли нашего повелителя.

Эреб-хан пристально взглянул на осторожного собеседника.

— Будь благосклонен, глубокочтимый Карчи-хан, твои мудрые изречения побуждают меня продолжать приятную беседу, — поясни: на пики наденут наши головы или, к удовольствию Исфахана, выбросят на улицу?

— Не тревожься, благороднейший Эреб-хан, в случае привезенного отказа от картлийского царя, думаю, наденут на пики.

— Не сочти самонадеянным советника шаха, но, клянусь Неджефом, голове удобнее на отведенном ей аллахом месте. Особенно знатной шее Карчи-хана неприятно лишаться великолепного украшения.

— Не сочти невеждой советника шах-ин-шаха, клянусь Кербелой, если бы советнику предоставили выбор, он тотчас присоединился бы к мудрым мыслям Эреб-хана, но судьба каждого правоверного висит у него на шее. А если шах-ин-шаху неугодна голова преданного Карчи-хана, мне такая голова тем более не нужна.

— Какой дерзкий посмеет не согласиться с великодушным Карчи-ханом? Клянусь бородой Мохаммета не раздражать солнечных глаз шах-ин-шаха и в случае отказа царя Георгия отдать дочь в жены шаху Аббасу, отправлю опечаленную голову за пределы Ирана. Ибо сказано: «Не стой там, где наверно упадешь».

— Не хочет ли знатный хан иметь в невольном путешествии проводником смиренного Карчи-хана?

— Нигде не сказано — святые места посещай один, и, наверно, знатный из знатнейших помнит о Мекке, лучшем шлеме для головы.

— Не страшится ли смелый Эреб-хан, что грозному шаху Ирана станет известно такое предложение?

— Клянусь, нет, проницательный хан из ханов… Справедливый повелитель Ирана в таких случаях рубит голову и тому, кто говорит, и тому, кто слушает… Ибо сказано: «Не позволяй соседу портить твое поле плохим зерном».

Карчи-хан промолчал: «Эреб-хан прав, не следует преподносить шаху меч для своей головы».

И, неожиданно решив проверить караван, повернул коня к верблюдам.

«Клянусь аллахом, — думал он. — Эреб-хан славится благородством и неустрашимостью в битвах, но когда голова шатается, нельзя поручиться за себя, и лучше быть оплеванным верблюдами, чем вертеться на раскаленном языке смелого хана».

Эреб-хан с усмешкой смотрел вслед сбежавшему собеседнику. Он весело думал: "Если такой знатный хан не решается вернуться к шаху с отказом грузин, то и мне незачем торопиться.