— Э, Георгий, неужели спать хочешь? Темная ночь — веселая ночь, пойдем в шире-ханэ, как раз время.

— Завтра, дорогой, сейчас ноги не держат, потом Папуна, наверное, не спит. Завтра на майдане в каве-ханэ жди, на углу за шамшей, там всегда каве пью, приходи…

— Я думал, ты грузин, хотел вином угостить.

— А я думал, ты персиянин, больше каве любишь.

— Хорошо, пусть по-твоему, раньше каве, потом вино. Завтра приду… Провожатого не надо, в темноте лучше вижу. Пусть обратно идет…

Саакадзе вошел в низенькую калитку, но едва замолкли шаги, выскользнул и, словно гончая, обнюхивая воздух, пошел направо. Улица, поворот, еще улица. В темной стене стукнул медный молоточек, калитка, лязгнув, отворилась и поспешно захлопнулась за Али-Баиндуром. Обойдя дом, Георгий с досадой подумал: все дома одинаковы… Но если шашкой на углу сделать незаметный знак, стена станет знакомой…

Наутро Али-Баиндур докладывал шаху все подробности о грузинском посольстве.

— Великий шах-ин-шах, нет сомнения, картлийский царь поручил Саакадзе тайное дело, недаром приехал в числе знатных князей, ненавидящих царского азнаура. Он тоже готов каждому князю яд подсыпать. Очень умный и крепко зло помнит.

— Значит, князья не догадываются о триалетской игре? — улыбнулся шах.

— Нет, великий шах, они слишком горды для такой догадки, а в Тбилиси все дружинники шепчутся. Большой ум и твердый характер у Саакадзе, — закончил Али-Баиндур.

Канун курбан-байрама празднично развевает пестрые полотна, веселые ковры…

Сотни сарбазов — солдат, перетянутых белыми и красными персидскими поясами, вытянулись вдоль аллеи высоких тополей. Молодой хан, начальник празднества, махнул рукой: пятьсот барабанщиков одновременно выбили двенадцать громов, засвистели флейты, и ревущие толпы приветствовали выход шаха Аббаса.

Шах вышел из шинашин и величаво опустился на золоченое кресло. Персидская знать, грузинское посольство и чужеземные купцы заполнили выстроенные на этот случай покои вокруг шинашин. Позади шаха, сверкая драгоценностями, толпились старший евнух, сутуловатый личный советник, непроницаемый диванбек, надменный тайный советник, свирепый начальник войска невольников и услужливые придворные.

Закружились плясуны, под визг скрипок взметнулись шелковые юбки. Полунагие атлеты вертели над головой лоснящиеся от солнца медные гири. Над шутами, кувыркающимися в пыли, фокусниками, глотающими гвозди, укротителями, размахивающими змеями, над дервишами колыхались металлические знамена с причудливыми арабесками и вырезанными ажуром стихами из корана. Знаменосцы, хвастаясь бронзой мускулов, вздымали над толпами мальчиков, сидевших на металлических ветвях знамен. На знамени заклинаний от болезни и дурного глаза висели лоскутья, четки и дощечки.

В середину врезались всадники в латах и кольчугах. На головах коней развевались страусовые перья, узорчатые чепраки сверкали золотыми погремушками: блестели жемчуга, бирюза, самоцветные камни: копья, сабли и щиты переливались синей сталью.

На конских крупах стояли с обнаженными саблями красивые мальчики в богатых одеждах. На остриях сабель торчали желтая айва и пятнистые гранаты.

За всадниками двигался шутовской караван, изображавший поездку турецкого султана в Мекку: «султан» в дурацкой красной феске с позументами, в красном плаще, шитом золотом, с длинной седой бородой, хилая свита в шутовских турецких костюмах, окружающая «гарем султана». Тащились убогие тахтереваны, прикрепленные к мулам, кеджаве, перекинутые по две через горб дромадеров, вьюки на ослах и верблюдах, слуги верхом с кобурами для кальянов, чубукчи и целая вереница провожатых в белых бурнусах.