— А вы чьи? — Нарочно нас последними спросил.

— Из Носте? Светлейшего князя Георгия Саакадзе? Ха, ха, ха… Почему господин не пустил вас в свою родовую крепость? Нет крепости? Скажи, пожалуйста, я и не знал: такой знатный и без крепости…

Тут Нино сжала кулаки, к Тамазу бросилась… Испугались очень…

— Пусть у нашего господина нет крепости, — закричала Нино, — но зато у него благородная душа, а у князей Магаладзе — навоз вместо сердца! Кто из людей, а не собак, может издеваться над голодными детьми?

Думали, убьет Нино, но волчий сын загорелся, глаз с Нино не спускает, другим голосом говорить стал.

— Люблю смелых девушек… Что ж, войдите, ностевцы, получите хлеб, сараи, в месепе приму…

— Стойте, люди! Лучше с голоду умереть, чем Магаладзе принадлежать, идемте в Твалади, там нас на время примут! — кричала Нино.

Но многие заспорили:

— Пока примут, дети от голода умрут. У нас, спасибо Шио, жилища сожгли, где жить будем? На что свобода, когда совсем свободными остались.

— Кто со мною, пусть идет, кто не хочет, пусть у Магаладзе ярмо тащит.

И Нино, взяв Тэкле, хотела уйти. Тут Тамаз закричал:

— Эй, люди, даром хлеб вынесу, пусть девушка останется, без нее ни одного не приму.

Многие со слезами просили Нино покориться, спасти всех от голода, другие угрожали втащить насильно в ворота, но Нино вынула маленький кинжал.

— Горло перережу, кто посмеет собственность Саакадзе тронуть…

Тамаз тогда сладко обещал никого не приписывать, неделю даром кормить, потом не желающих остаться отпустить. Нине молча взяла за руку Тэкле и Маро и повернула к Носте. Тут всем стало стыдно, следом за ней пошли. На другой день от Тамаза к Нино женщина приходила, хлеб, вино принесла, все уговаривала. Нино женщину выгнала и хлеб с вином не приняла…

Когда пришли в Носте, молодежь уже тут была… Убитых хоронили — тридцать человек… Один дом целый остался, пустой стоял, старый дом Шио… Маро, как увидела изрубленных, упала мертвой, сердце оборвалось… Убитых у трех чинар в одну могилу положили, потому узнать нельзя было… В монастырь Кватахевский за помощью ходили, в Твалади ходили… Монастырь совсем мало дал, говорит, всем деревням помощь оказали; тваладцы четыре арбы хлеба, десять овец прислали. Гогоришвили тоже много прислал, Иванэ Кавтарадзе тоже вспомнил — две арбы хлеба прислал, пять овец, сыр, вино… От своих глехи собрал. Иванэ всегда везло, у него казахи ничего не взяли, тваладцы подоспели. Только наши арбы разбойники раньше отправили. Ни одной арбы, ни даже курицы в Носте не оставили. Много женщин в аулы погнали… Иванэ к себе хотел Тэкле взять, Нино не пустила:

— Когда Георгий приедет, не так печалиться будет.

Много еще рассказывали понуро стоявшие крестьяне. Георгий, как прикованный, сидел около дверей. Он с ненавистью вспомнил презрение к нему картлийских князей в Иране. И эти позолоченные глупцы держат в руках судьбу картлийского народа!

На коленях Георгия всхлипывала Тэкле:

— Брат, мой старший брат, где мы теперь жить будем?

Георгий вздрогнул, резко поднялся и, откинув назад голову, точно сбрасывая тяжесть, твердо сказал:

— В замке, моя Тэкле, в замке жить будем. И вы не печальтесь, через месяц богатыми будете, это вам обещает Георгий Саакадзе. Потом… кто хотел у Магаладзе остаться?

Ностевцы молчали.

— Если не скажете, всем сейчас вольную дам, идите, куда хотите.

— Георгий, имей жалость, от голода голову потеряли, потом опомнились.

— Станьте отдельно, кто хотел у Магаладзе остаться… Кто грозил Нино насильно собаке отдать?

Десять человек отделились от толпы, виновато теребя шапки.