Юзбаши подняли сабли, колонны вскинули копья, разомкнулись и крупным шагом, обогнув рощу, сжали кольцо.

Тревожно забарабанили дапи. С дерева засвистали, подражая голубым дроздам. И, гикая, на поляну вылетела конница, встреченная в копья.

Отражение неприятельской конницы, по иранской стратегии, закончилось. Минбаши Саакадзе снова махнул саблей — и дружины повернули в Носте с любимой песней:

Десять неразлучных «барсов», отчаянных юзбаши, с грозным минбаши, главою «барсов», направились к Ностевскому замку.

Сердце Саакадзе наполнилось гордостью. Наконец в Носте тысяча неустрашимых воинов. Но не только дружинами гордился Георгий. Уже не горбился мост, не лежала толстым войлоком пыль на улицах, не косились жилища, и только у реки по-прежнему чернело любимое бревно, и старый дом Саакадзе, как память, стоял нетронутым. Все близкие Георгия решили неизменно в день рождения бабо Зара вновь разжигать здесь огонь очага в честь ее вечно живой души. Где когда-то задыхался поселок месепе, широко раскинулась общественная маслобойня — новый промысел Носте, усиленно поощряемый Саакадзе, и шерстопрядильня, где уже тридцать деревянных станков под присмотром старика Горгасала, отца Эрасти, приводили в движение слепые лошади. По приказанию Саакадзе на больших ностевских базарах продавали только излишки хлеба, шерсти и скота.

В полутемных ткацких производили тончайшую шерсть. На пастбищах бродила породистая баранта. Выстроились пахнувшие свежим грабом белые сараи, наполненные чистой, расчесанной и рассортированной шерстью. Здесь даже дети вырабатывали долю, распевая песни о золотом руне. Они чистили гребни, меняли прутья.

Масло все больше и больше привлекало в Носте даже чужеземных купцов. Шерсть обменивалась на оружие, коней, седла, серебряные изделия, посуду и украшения. Шерсть скрывала тайные съезды азнауров, шумные базары заканчивались состязаниями, джигитовками и военной игрой. Под угрожающий рев горотото, под бой дапи, под воинственный клич дружин, кружа черных коней по белому кругу, проскакали два лихорадочных года.

Ностевский замок — настоящая крепость. Подземные ходы в глубь Дидгорских гор. Невидимый канал, проведенный от реки, обширные помещения для укрытия ностевцев со стадами и имуществом на случай войны. Все готовилось к борьбе, а не к мирной жизни. По настоянию Саакадзе все азнауры союза ввели у себя одинаковые построения дружин.

Только Димитрий с дедом не покинули Носте и, поселившись в замке, помогали Саакадзе в выполнении широких замыслов, замещая Георгия во время его отсутствия. Дед с гордостью говорил:

— Зачем уходить? Здесь нужен, всегда интересное дело есть, у сына скучать буду, я еще молодой, не хочу у мангала чулки сушить.

Димитрий молча, тяжело пережил уход Нино в монастырь. Согласие Русудан поручить деду надзор над воспитателями своего крохотного Паата положило начало тесной дружбы Русудан с растроганным до слез Димитрием.

Русудан сразу поняла, как должна держаться в воинственном Носте, и в короткое время добилась всеобщего уважения.

Лишь Тэкле сдержанна с нею, оплакивая в душе золотую Нино; и хотя рождение Паата пробудило в ней нежность к Русудан, Тэкле продолжала потихоньку, под предлогом молитвы, ездить в монастырь святой Нины, где была пострижена Нино, и после поездки всегда лежала больной.

— От жалости, — украдкой признавалась она Папуна.

Когда через десять месяцев Арагвские Эристави приехали в Носте, их поразила перемена. Холодная, сдержанная Русудан расцвела, похорошела, была подвижна, весела, не спускала влюбленных глаз с Георгия и с нежностью прижимала крохотного Паата.