Вечером Папуна особенно обильно угощал посетителей. Развеселившиеся слуги, хвастая близостью к своим господам, рассказывали то, что было, и то, чего не было.

В жарком споре молодой конюх Шадимана восхищался, с какой ловкостью князь Шадиман ведет торговые переговоры с турецкими купцами. Но младший оруженосец, не желая уступать в осведомленности, выразил сомнение в торговых способностях узколицых: обращение их и подарки князьям Шадиману и Амилахвари скорее напоминают щедрость ханов. В разгоревшемся споре выяснилось, что узколицые купцы не ханы, а скорее стамбульские паши, но Папуна в этот момент вдруг начала трясти «тройная» лихорадка, и он в полусознательном состоянии умолял узнать, не привезли ли приезжие купцы лекарство от проклятой болезни.

С сожалением оборвав спор, гости покинули комнату, наполненную ароматом вина и стонами Папуна.

«Значит, — думал Папуна, — Георгий не ошибся. Партия Шадимана опять ведет с Турцией переговоры».

После этого вечера Папуна через два дня выздоровел и поспешил уехать в Носте во избежание нового припадка.

На третий день Папуна с зашитым в чохе посланием к шаху Аббасу проскакал Черную балку и свернул на исфаханскую дорогу.

Сначала Георгий придумывал способ увидеться с Луарсабом, но приехать неприглашенным — значит подать повод к насмешкам о невежливом, как они его называют, плебее, пользующемся счастьем сестры.

Приезды Нестан приносили утешительные сведения о скором возвращении царя в Тбилиси, но не совпадает ли приезд Луарсаба с открытым прибытиям стамбульского посольства?

Угадать намерение Шадимана нетрудно. Шах Аббас поддерживает царя, Стамбул — князей. Турция придвинет войско к иранской границе, вырежет борчалу и отдаст Агджа-Калу трем князьям, и, таким образом, осуществится наконец давнишний замысел Шадимана: усилить новыми землями за счет мелкоземелыных азнауров и царских крестьян крупных феодалов его партии и путем овладения границей подчинить «железной руке» судьбы Картли. «Войско? — думал Георгий. — Правда, царское войско в руках народа… Но однажды царь доказал, что против князей не пойдет… Значит, кровавое междоусобие? Не надеется ли Стамбул именно на это? Нет, тут надо действовать по правилам Шадимана…»

«Барсам», по-видимому, надоело бездействие, и они отправились на охоту. Целый месяц болтались азнауры вблизи турецкой границы, а зверь все не попадался… Уже простодушный Гиви предложил не тратить попусту время висеньем на деревьях, подобно скворцам, и не мучить коней, спрятанных в темных пещерах. Уже Димитрий посоветовал рассеять скуку переполохом в пограничном турецком поселении. Но Даутбек, назначенный начальником охоты, приказал продолжать «висеть» на деревьях, хотя бы для этого «барсам» пришлось на самом деле превратиться в скворцов.

— Раз Георгий ждет зверя, значит, зверь должен попасться.

И в начале сентября, не подозревая присутствия «барсов», в сопровождении двух молодых турок, переодетых грузинскими князьями, и четырех телохранителей, Азис-паша гордо переступил запретную черту…

Димитрий от радости чуть не сорвался с ветки. «Барсы» замерли и, по примеру четвероногих собратьев, выждали, распростершись на ветках, пока весь отряд не прошел мимо них под деревьями.

Кони фыркнули, подались назад. Хищниками спрыгнули «барсы». Гиви, простодушно улыбаясь, оседлав спину паши, скручивал руки гостю, переодетому в одежду грузинского князя…

Димитрий с налитыми кровью глазами яростно сжимал турецкого телохранителя.

Элизбар, лишенный добычи, подавляя завистливый вздох, не особенно вежливо набивал рот паши тряпками.

Ростом и Матарс обвязывали копыта выхоленных коней. В дружном молчании двинулись вперед «барсы», памятуя приказ Георгия: живыми и невредимыми доставить пленных через лес и глухие ходы в пещеру Самхура, где их больше месяца поджидал Эрасти.