А потом произошла весьма странная сцена. Взяв пакет, Кристина протянула его Мональдески, приказав ему открыть его и прочитать содержимое. А тот, едва увидев первые строки, испугался, побледнел и задрожал.

– Тогда прочитаю я! – сказала королева.

И она прочитала.

Это было письмо послу Испании. Оно было удручающего содержания: в нем были яснейшим образом изложены все планы королевы, но, что особенно важно для влюбленной женщины, там были высмеяны ее привычки и физические недостатки. Кристина и в самом деле не была особенно красива, несмотря на искрящийся взор и восхитительные ноги, которые она любила показывать в облегающих башмачках: небольшого роста, с излишне крепко сбитой фигурой, одно плечо выше другого. Лицо ее нельзя было назвать привлекательным, и грудь была, пожалуй, великовата. Все это Мональдески – а именно он являлся автором этого письма – весьма жестоко высмеял. Теперь же он глядел на Кристину с ужасом, а потом вдруг повалился на пол, обхватив ее колени руками:

– Простите! Простите!..

Он не мог вымолвить ничего другого. Бесстрашная Кристина, не желая видеть его таким трусом, отошла к окну. Но он последовал за ней, не вставая с колен и уцепившись за ее платье, не стесняясь присутствия других людей, наблюдавших эту сцену – кто с безразличием, а кто и с ужасом. Наконец королева позволила ему сказать хоть что-то в свою защиту.

Срывающимся голосом Мональдески начал оправдываться. Что же он сказал? На самом деле, ничего убедительного. Он пытался переложить ответственность за эту ошибку на своих врагов, на Сантинелли, которого ненавидел и чей взгляд чувствовал теперь на себе. Но его оправдание получилось неуверенным и туманным, похожим на тот ноябрьский день. Он хотел пробудить в сердце той, кого так жестоко оскорбил, горячие воспоминания об их последних ночах, и при этом он даже не отдавал себе отчета в том, что этими жалкими словами лишь возбуждает горечь в сердце женщины и гнев в сердце королевы.

Когда, исчерпав все возможные аргументы, он смолк, Кристина повернулась к отцу Ле Белю, который, дрожа, перебирал в углу свои четки. То, что она сказала, спровоцировало крик ужаса из уст Мональдески: священник должен был исповедовать виновного, чтобы подготовить его к смерти.

Взволнованный не меньше провинившегося, отец Ле Бель попытался как-то смягчить королеву, но она и слушать ничего не желала – ни доводов монаха, ни воплей человека, рыдающего у ее ног. Она вышла и почти бегом удалилась в свою комнату.

Прошли долгие минуты. Прислонившись горячим лбом к холодному стеклу, Кристина смотрела невидящим взглядом на сырой и туманный парк, начинавший погружаться в сумерки. Не было слышно ни звука, кроме легкого стука в дверь. Это был отец Ле Бель. Его лицо было бледно, а руки дрожали. Нет, он пришел не для того, чтобы сказать, что виновный исповедан, он просто хотел призвать эту женщину смягчить свое решение, которое по своей жестокости можно было сравнить с поступком варваров. Он описал Мональдески таким, каким только что его видел – плачущим, павшим ниц, зовущим королеву, одно лишь слово жалости которой вызвало бы его искреннее обожание. Затем священник обратился к сердцу Кристины и наконец заговорил о короле Франции, которому принадлежал замок и который не потерпел бы, чтобы в нем совершалось столь явное убийство… Ничего не помогло! Королева грубо приказала священнику вернуться в галерею и поторопиться с выполнением своего долга, если он не хочет, чтобы виновный умер без причащения.