— Люди, что заложили нашу каминную трубу, говорили по-русски.

Она вскинула на него взгляд и медленно поставила чашку обратно на блюдце.

— Это были агенты имперской заграничной полиции. Тот, чей приказ они исполняли, хорошо знает, кто я такой на самом деле.

— Но в таком случае… — Она запнулась и одернула платье. — Они хотят убить и меня тоже? Ведь и я знаю, кто ты такой… Ведь так, Эмиль?

— Они не станут тебя убивать, если ты будешь вести себя так, как им надо. Поэтому запомни: ты наслаждаешься ролью вдовы великого писателя. Забудь, что ты умна. Прояви дурной нрав. Будут говорить, что это несчастный случай, а ты не соглашайся, скандаль. Рассказывай о пережитом ужасе удушения. Требуй до последнего, чтобы Дрейфусу запретили появляться на похоронах. Нет, ну надо же, — усмехнулся Лев Николаевич. — Моя мнимая смерть вполне может помочь ему. Сколько доктор ни говори, что это смерть по неосторожности, а равно все будут считать, что меня убили его анти-дрейфусары, — уж очень им этого хотелось… Если Дрейфус все же придет, демонстративно не здоровайся с ним. Неси любую чушь, лишь бы ее печатали в газетах. Заяви, что давно приготовила мне место на кладбище, чтобы мы с тобой были вместе в вечности, и только там я могу быть упокоен.

— Да ведь тебя, — слабо улыбнулась она, — захотят, пожалуй, похоронить в Пантеоне.

— Еще чего! Не соглашайся: я принадлежу тебе и более никому. — Он понизил голос: — Позаботься о детях. И… не пускай Жанну к гробу. Лучше пусть ее вообще не будет на похоронах. Она сочтет, что меня убили: пусть. Не разубеждай ее. И никогда — никогда, ни за что! — не рассказывай ей правды.

— Да, — помолчав, твердо сказала Александрин. — Да, я обещаю.

В этом она вся, подумал Лев Николаевич с гордостью. Она тщеславна, мелочна, чересчур привязана к вещам, но в смертельно опасной ситуации он уже не в первый раз вверял Александрин свою жизнь — и не жалел об этом, и знал, что никогда не пожалеет об этом.

— Мы почувствовали недомогание около трех утра, — спокойно, будто пересказывая ей сюжет будущего романа, проговорил он. — Мы не стали звать слуг, решив, что отравились чем-то несвежим за ужином. Потом ты не могла позвать на помощь, будучи не в силах пошевелиться. На самом деле ты откроешь окно. Не рискуй и не подвергай себя опасности. Не позднее девяти взломают дверь. За этим проследит доктор. В девять, запомни. Если вдруг он опоздает хоть на минуту — открывай дверь и выходи.

— А если он не найдет… замену?

— Конечно, найдет. В Париже каждый день кто-нибудь угорает, а у Мореля есть приятели во всех покойницких города. Да он бы не поехал никуда, когда бы думал, что моя идея безнадежна. Все будет хорошо, Александрин, верь ему.

Она нерешительно поерзала в кресле, а потом все же спросила:

— Куда ты отправишься?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но даже если бы знал, я не имел бы права тебе этого сказать. Слишком велик соблазн начать меня разыскивать. А я хочу, чтобы ты жила долго-долго, обеспеченной, свободной и спокойной жизнью, потому что ты этого заслуживаешь.

— Тебе совсем не страшно? — спросила она, помолчав.

— Нет. Меня ведет сердце. А когда тебя ведет сердце — тебе перестает быть страшно.

— И что же говорит тебе сердце?

Он долго смотрел ей в глаза, а потом улыбнулся:

— Я просто буду жить дальше.

Эпилог

 ДЛЯ АВРОРЫ

 (ЛГ/КМ)

 Я ночую на вокзале, поминай теперь как звали,

 Упустили, опоздали, сосчитали всех ворон,

 Ну а я тайком из спальни — в пассажирский-скорый-дальний,

 Мой вам антиклерикальный человеческий поклон!

 Круглым масленичным боком прокатился мимо окон,

 Как бы в шутку, ненароком, на крылечко — и ушел

 И от бабки, и от дедки, и от Сонечки-наседки:

 Жуй сама свои таблетки, пей сама свой корвалол!

 Смерть в игле, игла в ячейке.