— Со мной — нет, — простодушно ответил он. — Я сколотил состояние, избегая рисков. Никогда не поддавался на обман и не обманывал клиентов. Это, Кертис, самая лучшая политика. А сейчас я полагаю, что Грэм отправит халат в Америку.

— Там он может не получить своей цены.

— Да, но нельзя быть в этом уверенным. И даже если не получит, он может держать ее в течение года, и я буду каждый день терпеть муки утраты, задаваться вопросом, нашел ли Грэм покупателя, что собирается делать дальше. К счастью, он не может вынести мысли об уплывающих деньгах, иначе оставил бы халат себе. Грэм один из признанных знатоков в мире китайского искусства — через его руки постоянно проходят сокровища огромной ценности, а он живет в маленькой квартирке по дальнюю сторону парка и занимается чеканкой по металлу в виде хобби. Но Грэм умный, — добавил Рубинштейн с таким долгим вздохом, что он прозвучал как стон. — Из него вышел бы превосходный палач. Я отказался бы от тысячи фунтов в день за беспокойство, в котором он меня держит.

— И он, к сожалению, знает об этом?

— Разумеется, да.

— Он шотландец?

— И еврей. Грэм не забывает о том, что шотландец, но что до еврея — уверяю тебя, никто не бросится открывать окно в бродвейском клубе, чтобы выпустить дурной запах при упоминании о еврее, быстрее Грэма. Думаю, мы увидим его скоро.

И действительно, Грэм подошел к нам перед самым началом торгов. Это был высокий, худощавый человек с костистым носом, торчащим под плоским лбом. Поверх рыжеватых волос у него была шляпа-котелок, верхняя фаланга на безымянном пальце правой руки отсутствовала.

— Значит, снова идешь по следу, мой дорогой Рубинштейн, — вкрадчиво произнес он. — Тебя не собьешь с него. Кстати, вчера я видел очень хорошую пару нефритовых браслетов у одного торговца. Они могут тебя заинтересовать.

Грэм улыбнулся, и еврей затмил шотландца.

Вскоре начались торги.

2

Рубинштейн купил халат за такую цену, что у меня по коже побежали мурашки. Соперничество чуть ли не с самого начала шло между ним и этой женщиной, Фэнни Прайс. Халат был не из тех, что можно повесить в гостиной, и ни одно правительство не боролось за обладание им. Рубинштейна ничто больше не интересовало. Вскоре он пригласил меня на обед для знакомства с женой. Когда мы медленно пробирались к выходу, длинная прохладная рука Фэнни, блистающая перстнем с зеленым камнем в древней когтевой оправе, коснулась его ладони.

— Надеюсь, ты проявишь великодушие и пригласишь меня в Плендерс, когда будешь обновлять халат, — сказала Фэнни.

Из-за ее плеча выглянуло лицо Грэма, похожее на морду громадного голодного кота.

— Как я завидую вам, богатым, — усмехнулся он. — Будь мне по карману оставлять себе эти вещи…

Торги возобновились, и он поспешил обратно.

— Лал — испанка, — сообщил Рубинштейн, когда мы вышли на мокрую от дождя улицу и стали ждать автобус. Как многие богатые люди, он терпеть не мог брать такси. — Когда мы встречались в прошлый раз, женат я не был.

Вот и все, что он сказал о своей жене. Остальной путь до дома Рубинштейн говорил о Фэнни.

— Я так и не смог выяснить, где Грэм нашел ее, — произнес он, — и где она приобрела свои поразительные познания. Восточной крови в ней нет, и Китай не обычная тема беседы среди молодых женщин ее типа.

— Можно ли сказать, что она относится к какому-то типу? — спросил я.

— Пожалуй, нет. — Рубинштейн не интересовался Фэнни как личностью. — Кстати, будь добр, не говори о ней при моей жене.