— Должно быть, она бездонна…

— С гордостью могу сказать, одна из лучших в стране. Однако я помешал вам играть…

Он встал перед фортепиано, перевернул несколько страниц в папке с нотами и задержался на Двенадцатой сонате Бетховена.

— Я попросил бы сыграть вот это. У вас великолепно получается скерцо и траурный марш.

— Откуда вы знаете?

— Я слышал однажды, но вы меня не видели.

— О, придется остерегаться! — засмеялась Стефа, садясь за фортепиано. Вальдемар встал рядом. Глянув в сторону, он увидел увлеченную чтением Люцию и хлопнул в ладоши:

— Эгей, паненка, уроки еще не начались, можете отвлечься!

Люция захлопнула журнал:

— Ох, какие вы нудные — и ты, и пани Стефания! Раньше я даже Золя читала, а теперь и журналов нельзя…

Вальдемар рассмеялся, обернувшись к Стефе:

— Эмансипированный ребенок, верно? Конечно, после Золя Мицкевич смотрится бледно, словно назидательная пьеса после пикантной оперетки…

— Несносный, — обиделась Люция.

— Тихо, Люци! Пан Вальдемар шутит, — и Вальдемар поцеловал девочку. Она вырвалась из его рук и убежала из комнаты.

Стефа заиграла по памяти. Майорат сел в кресло. Сначала он смотрел на девушку, но вскоре подпер лоб рукою и погрузился в раздумье.

Вступительное анданте Стефа играла не без волнения. Присутствие Вальдемара нервировало ее. Первые вариации прозвучали едва слышно.

Вальдемар убрал руку со лба и испытующе глянул на девушку.

Стефа заметила его движение, почувствовала его взгляд и поняла, что и он понял охватившее ее волнение. Следующую вариацию она сыграла хорошо, третью и четвертую — бравурно, мастерски, пятую — артистично, с подлинным чувством, словно не просто играла, а еще и говорила что-то… Вальдемар слушал с величайшим вниманием.

Звучные, легкие ноты, исполненные печали и ласки, носились в воздухе и таяли. Последние аккорды отзвучали невысказанной жалобой, и вдруг звонкими золотыми капельками рассыпалось скерцо.

Зазвучали все до единой струны, музыка плыла звонко, вольно, пронзительная нотка ожила и погасла, миг тишины — и раздался трагически величественный траурный марш, написанный некогда на смерть Наполеона.

Мощь и угроза ощущались в голосе струн. Стефа, раскрасневшись, с блестящими глазами, вкладывала в музыку весь драматизм своей души. Печальный марш покорял, волновал.

Вальдемар встал, сделал шаг вперед и, опершись на угол камина, с необъяснимым волнением смотрел на Стефу.

«Что за темперамент», — думал он, видя ловкие, быстрые движения ее пальцев и пылающие щеки.

Страсть, какой он давно уже не испытывал, влекла его к девушке. Вальдемар шептал сквозь стиснутые губы: «Боже, я в огне…» Безумное волнение заставило трепетать его:

— Она должна быть моей. Женщина, способная так увлечь мужчину, должна уступить. Огонь… вулкан… Два огня друг друга не обожгут…

Неведомая сила влекла его к девушке.

Под пальцами Стефы отзвучали последние аккорды. Стоявший за ее спиной магнат склонился к девушке. Огромным усилием воли он сдержался, чтобы не заключить ее в объятия. Вальдемар страстно жаждал этого, но чуял в то же время, что не решится. Страсть пожирала его, но некий дух чистоты окутал Стефу.

Вальдемар боролся с собой. Лицо его пылало, глаза горели. Не в силах сопротивляться, он ниже склонил голову, согретое внутренним огнем дыхание обожгло шею Стефы. Девушка вздрогнула, обернулась, ее огромные тоскующие глаза удивленно смотрели на Вальдемара. Их взгляды встретились. Испуганная, побледневшая, Стефа вскочила.

Но он удержал ее:

— Играйте, умоляю!

Она уступила, побежденная силой его голоса.