— Почему, пан майорат… так вот вдруг? Я совершенно не готов…

— Какие пустяки… До Глембовичей всего пара миль. Пытаясь защититься, Эдмунд спросил с подобострастием:

— Быть может, вы недовольны моей работой в Слодковцах?

— Ну что вы, ничего подобного. Просто в Глембовичах вы будете больше на месте.

— Но почему? По какой причине?

Теряя терпение, Михоровский сказал:

— Разные бывают причины.

Пронтницкий понял — его попросту не хотели здесь больше видеть. Но почему вдруг? Помолчав, он сказал:

— Пан майорат, если своим сегодняшним выездом я вызвал ваше неудовольствие, — прошу прощения.

Вальдемар поднял голову:

— Почему вы просите прощения, если я не делал вам выговора? Конечно, вы поступили неучтиво, но не в том дело…

— Я же не знал, что пани баронесса сегодня должна выехать, — защищался Пронтницкий.

Майорат недовольно покривил губы. Он терпеть не мог, когда так вот пытались выкрутиться.

— Напротив, вы знали… Я же сказал — дело не в этом. Главное, вы, если можно так выразиться, не гармонируете со Слодковцами, понимаете? Вы не в силах удержаться на должном уровне, пренебрежительно относитесь к устоям и традициям, какие пока что существуют в нашем кругу…

Теперь у Пронтницкого не осталось никаких сомнений — его попросту выпроваживают, не хотят вообще больше иметь с ним дела. Все его далеко идущие планы были решительно пресечены Михоровским. Пронтницкий взглянул на Вальдемара. Тот курил, глядя на мраморную пепельницу с таким видом, словно хотел сказать: «Ну что, ты еще не ушел? Я все сказал».

Эдмунд понимал, что должен уйти, но все еще колебался, не в силах сообразить — ехать ему в Глембовичи или сразу покинуть эти места. В конце концов, его колебания вывели Вальдемара из себя. Он поднялся и протянул практиканту руку:

— Итак, у меня все. Доброй ночи.

Эдмунд вскочил и ответил наигранно развязно:

— Я постараюсь, чтобы вы были мной довольны.

— Спасибо. Нам обоим это пойдет на пользу. Они раскланялись, и Пронтницкий вышел с гордо поднятой головой, но, едва закрыл за собой дверь, понурился и зло пробормотал:

— Чтоб тебе! Похоже, меня выперли — но неофициально, частным образом. Как он все ловко обставил, по-пански… Аристократия!

В прихожей лакей хотел было подать ему пальто, но Эдмунд рявкнул:

— Иди ты к черту!

— Ого! — только и покрутил головой лакей, закрывая за ним дверь.

Вальдемар вошел в спальню пана Мачея. Лежа в постели, старик читал газеты.

— Где ты так долго был, Вальди?

— Говорил с Пронтницким. Все кончено, — сказал Вальдемар, присаживаясь у постели.

— Ты ему отказал от места?

— Ну, в общем, да. Я ему предложил перебраться в Глембовичи…

— И он согласился?

— Он понял, чего от него ждут.

— Скажи по правде, всему причиной сегодняшние его разговоры за ужином?

— Нет. Они только ускорили развязку.

— Так в чем же главная причина?

— Я терпеть не мог его шуточек, особенно тех, что…

Он встал и принялся расхаживать по комнате. Пан Мачей молчал. Свет лампы, косо падая вбок, освещал его седые волосы и морщинистое лицо. Лоб его был нахмурен и глаза полузакрыты. Он долго сидел, погруженный в глубокую задумчивость, ссутулившись, словно держал на плечах неимоверную тяжесть. Под грузом гнетущих воспоминаний из прошлого он все ниже склонял голову.