Изменить размер шрифта - +

Ленивое жаркое марево заволокло собой струящиеся от зноя просторы, мирный покой окутывал каждую травинку на лугу, каждый листик старого сада, и, казалось, ничто не в состоянии нарушить эту божественную безмятежность.

Вечером пили чай на террасе, потом играли в фанты и дружно смеялись над маленькой Верочкой, со всей детской серьезностью исполнявшей испанский танец. Потом зашли соседи, снова пили чай, пели. Лидия Николаевна музицировала. Разошлись поздно.

Елизавета Николаевна, занимавшая угловую комнату, выходящую окнами на луг, быстро разделась и, едва коснувшись подушки, мгновенно заснула сладостным безмятежным сном, какой дарит приятная дневная усталость после счастливо проведенного дня.

Из сладкого царства Морфея ее вырвал резкий, пронзительный, полный ужаса крик, разорвавший в клочья покой и тишину летней ночи. И непонятно было, кто кричал, мужчина или женщина.

В комнате царила непроглядная густая тьма, и Елизавета Николаевна дрожащими от страха руками долго, панически-судорожно, бестолково шарила по прикроватному столику в поисках спичек, с ужасом прислушиваясь к чьему-то хриплому прерывистому дыханию в комнате, сопровождаемому не то стонами, не то всхлипами. К счастью, на этот крик сбежались все домашние. И пока Елизавета Николаевна, все еще сидя в постели, с бешено стучащим сердцем, пыталась отыскать спички, на пороге ее комнаты со свечой в руке уже стояли Виктор Владимирович с Лидией Николаевной, кухарка, горничная, бледная как полотно, гувернантка, пытающаяся отправить прочь старшего сына Ковалевых, Владимира, отчаянно рвущегося в комнату, и садовник Семен с вилами наперевес.

Посреди комнаты в слабом, желтом круге света, даваемого единственной горящей свечой, лежал незнакомец.

Загорелый почти до черноты, с кудлатыми, словно свалявшаяся собачья шерсть, черными густыми волосами, крупный, кряжистый, словно корявый, в просторной холщовой рубахе и серых заплатанных штанах, он казался диковатым и весьма опасным. Такие, как он, с кистенями в полночь по глухим дорогам бродят. Но сейчас, лежа посреди слабо освещенной, наполненной людьми комнаты, он выглядел насмерть перепуганным, беспомощным и каким-то жалким.

Елизавета Николаевна оправилась от испуга, зажгла наконец свечу и, накинув халат, села на кровати.

Виктор Владимирович вместе со сторожем попытались допросить разбойника, но тот лишь мычал, таращился на всех полными ужаса бессмысленными глазами и тихо, беззвучно плакал.

Кухарка Параша принесла с кухни и теперь совала ему в руку стакан с водой, а Лидия Николаевна с Виктором Владимировичем перешептывались, не позвать ли доктора. Горничная уговаривала послать за полицией. Гувернантка шептала на ухо юному Владимиру что-то нравоучительное. Незнакомец же лишь дико таращился, жался к ногам кухарки и тихонько подвывал.

Однако доктора приглашать не пришлось. Мужик, отпившись водицы, попросил водки и, выпив без всякой закуски полстакана, окончательно пришел в себя. Краснея, заикаясь и кланяясь, он все косился куда-то на стену, потом попросил дозволения выйти на воздух и уж там наконец поведал о происшествии.

– Прости, барин, – крестясь и кланяясь, пробасил мужик. – Это я от нужды к вам залез. А то б ни в жисть. В город я поехал, баловство, конечно, но больно хотелось деньжат заработать, жениться хочу, – краснея, поделился он сокровенным, – а в хозяйстве братовья без меня и сами справятся.

Быстрый переход