– Вот эта женщина никогда не умрет, – восхищенно сказал фараон, обращаясь к новой жене. – Слишком много в ней жизненной силы Хатхор. Ты любишь танцевать, царевна?

Тадухеппа смутилась и испуганно воззрилась на своего повелителя, а внизу зрители начали свистеть и аплодировать Тиа-ха.

– Я училась танцам в храме Саврити Многорукого, – ответила она. – Если светлейший пожелает, я буду танцевать для него.

– Сегодня, Тадухеппа, – благодушно ответил он, видя ее смущение, – твоя красота так хрупка, как весенний цветок, она слишком нежна, чтобы выставлять ее напоказ перед этими пьяными трутнями.

Он погладил ее руку и повернулся к Тейе.

– Суппилулиумас не терял времени и быстро прислал своих представителей, – сказал он. – Но посланник этого выскочки-хетта такой неотесанный, явно из простых солдат.

Он кивнул в том направлении, где среди других иноземных сановников сидел хеттский посланник, упираясь босыми ногами в столик и обхватив руками двух танцовщиц; его длинные, спутанные волосы и кустистая борода подрагивали, когда он что-то быстро говорил Эйе, который сидел рядом, откинувшись на подушки, и вежливо внимал ему.

– Хетты никогда особо не заботились о приличиях, – ответила Тейе, задумчиво разглядывая смеющегося солдата, – и едва ли им знакомы самые простые правила дипломатии. Высокомерие и неукротимая сила делают их опасными. Пусть Эйе развлекает этого человека, как солдат солдата. Эйе владеет языком казарм и быстро выяснит, чего этому Суппилулиумасу нужно от Египта. Кроме золота, разумеется. Было бы правильно принять завтра посла царства Митанни и узнать, что по этому поводу думает Тушратта. Его это касается непосредственно.

Ситамон наклонилась вперед, вытирая салфеткой оранжевые губы.

– Хетты живут, чтобы воевать, – предположила она. – Набеги благотворно влияют на них. Дворцовые перевороты дают им повод для празднования, а убийство вызывает здоровый аппетит. Неудивительно, что у них нет времени развивать свою культуру. Вавилонян, по крайней мере, можно урезонить, и они достаточно цивилизованны, чтобы получать удовольствие от политических игр, но эти – нет. Эти понимают только силу оружия.

Снова вызвав бурю восторгов, Тиа-ха проскользнула обратно к своему месту, неспешно извиваясь, надела узкое платье, потом опустилась на подушки и приказала принести вина.

– Таких вояк часто можно запугать угрозами и вдохновить туманными обещаниями, – ответила Тейе дочери. – Эйе обо всем доложит мне, когда будет готов. А пока необходимо проследить, чтобы иноземец ни в чем не знал нужды.

Ситамон улыбнулась и обмакнула пальцы в вино.

– Предложите ему Мутноджимет, – медленно добавила она. – Они одного поля ягоды. Мой господин желает удалиться?

Аменхотеп с трудом поднялся, и тут же шумное веселье стихло, по зале пробежал шепот. Хранитель царских регалий тоже встал, вынул драгоценные атрибуты из сундучка, который повсюду носил с собой, и поднял их высоко над головой. Фараон кивнул вестнику.

– Мани, подойди, – объявил тот.

Посланник Египта в Митанни – седой, сухощавый, немного сутулый человек с благородным лицом – твердым шагом приблизился к подножию помоста. Он легко распростерся ниц перед фараоном и замер, прижавшись лбом к прохладным плитам пола; за те секунды, пока фараон собирался с духом для приветственной речи, Тейе физически ощутила, что силы супруга на исходе.

– Мани, возлюбленный богов и истинный слуга Египта, – наконец произнес Аменхотеп, стараясь говорить громко и повелительно, чтобы его было слышно всем присутствующим.