— Однако теперь ваши воспоминания включают описание внешности напавших, включая их одежду.

— Я говорю правду, мистер Геллер. Теперь я все это вспомнила.

— Лучше Нат. — Я сделал еще глоток кофе, напиток был крепкий и горький. — Первоначально вы также сказали, что убеждены, будто все парни были гавайцами, а не китайцами или японцами, или филиппинцами или кем-то еще. Вы сказали, что разобрали, как они говорили по-гавайски.

Она дернула плечом.

— Все они были цветные, не так ли?

— Но только Кахахаваи и Ахакуэло были гавайцами, два других парня были японцы, а последний — китаец.

Еще один горловой смешок.

— А вы можете их различить?

— У нас в Чикаго мы отличаем японца от китайца.

Краем глаза я наблюдал за Беатрис, но она и бровью не повела в ответ на мои слова.

— Неужели? — промолвила Талия. — Даже если вас насилуют?

Изабелла чувствовала себя явно не в своей тарелке. Ей совершенно не нравилось, как разворачиваются события.

Я наклонился вперед.

— Талия... миссис Мэсси... я выступаю здесь в роли адвоката дьявола, ясно? Выискиваю слабые места, на которых обвинение просто закопает нас. Если у вас есть какие-то объяснения, кроме никудышных выпадов против меня — вроде коленного рефлекса, — я с радостью вас выслушаю.

Теперь вперед подалась нахмурившаяся Изабелла.

— Нат... ты немножко пережимаешь, тебе не кажется?

— Я учился не в обычной школе, — сказал я. — Я ходил в школу чикагского Вест-сайда, где ученики начальной школы носили ножи и пистолеты. Поэтому вам придется простить мне некоторый недостаток хороших манер... но когда вы попадаете в переделку, я оказываюсь именно тем тертым малым, который вам нужен. А вы, миссис Мэсси... Талия... вы попали в хорошенькую переделку, или уж, во всяком случае, ваш муж и ваша мать. Они могут получить от двадцати лет до пожизненного.

Наступила тишина, тишина, нарушаемая только доносившимся из соседнего холла чириканьем птиц в клетках и мягким, но неумолчным шумом прибоя.

Вперив в меня черные стекла своих очков Талия Мэсси сказала:

— Задавайте свои вопросы.

Я вздохнул, перевернул страницу.

— В течение нескольких часов, последовавших за изнасилованием, вы рассказали свою историю шесть раз и все время повторяли, что не смогли разглядеть номер автомобиля. Вы сказали это четырем разным полицейским, врачу и сестре.

Она пожала плечами.

— Затем, — продолжил я, — когда вы в седьмой раз излагали свои показания — в кабинете инспектора Макинтоша, — вы внезапно его вспомнили.

— Между прочим, — сказала она, вздернув подбородок, — я ошиблась на одну цифру.

— Номер машины Хораса Иды был 58-895, а вы сказали — 58-805. Почти точно. Однако ошибка на одну цифру делает ваши показания более правдоподобными. Но есть люди, которые говорят, что вы могли услышать этот номер в приемном покое больницы «Куинз».

— Неправда.

Я вздел брови.

— Радиофицированный полицейский автомобиль стоял как раз под окнами приемного покоя. Офицер полиции показал, что он слышал ориентировку на автомобиль под номером 58-895 как, возможно, связанный с нападением на вас, переданную трижды.

— Я ничего не слышала.

Я сел прямо.

— Вы ведь понимаете, что единственной причиной, по которой на самом деле разыскивалась эта машина, было небольшое дорожное столкновение и стычка, которые произошли в тот вечер несколько ранее и тоже были квалифицированы как нападение?

— Теперь я это знаю.