— Это кладбище — проклятое! — пробасило снова, откуда-то сбоку.

Пригляделся я и увидал у земляной стены черной могильной ямищи мертвяка — одни кости от него остались, только желтые глаза без зрачков из глазниц черепа поблескивают.

Отпрянул я к противоположной стене, приготовился защищаться.

Но он только расхохотался.

— Не бойся, — говорит, — никто тебя, грешника поганого, тут не обидит, понял?

— Угу, понял, — закивал я сразу. И сообразил — это ведь он меня в свою могилу затянул, он! Ему еще и спасибо надо сказать! Да только язык-то не шевелился, разбух во рту.

— Я скоро наверх выйду, насовсем! — сказал мертвяк ни с того, ни с сего.

— Я тоже вот выходил, — вякнул было я с ехидцей. Но он так на меня зыркнул, что мороз по лохмотьям моей изодранной кожи пробежался.

— Говорю — насовсем воскресну! Не понял, погань нераскаявшаяся? Прости Господи!

— Ни хрена я не понял, — сознался честно. — Разве можно так вот, взять и воскреснуть?! Дуришь меня, небось?

Он заскрипел, поднял было костлявую лапу, чтобы закатать мне в лоб. Да тихонько и опустил ее, не ударил.

— Ты еще салага, щенок, зелень. Сколько паришься-то?

— Сам не знаю.

— Значит, меньше года. А то бы знал! — говорит он. — Вот помыкаешься с мое, все разузнаешь. И чего делать надо, чтоб выползти из этого ада, тоже узнаешь.

— Неужто можно?

— Можно!

У меня сердце выдало тыщу ударов в секунду, аж затрясло всего.

— Скажи — как? — просипел еле слышно. — Все отдам, чего хошь проси, все! В рабы к тебе пойду навечно…

— Нет! Не проси, — сказал он, а сам отвернулся к стене, — тут каждый сам по себе доходит, мой рецептик тебе все равно не сгодится. Одно скажу, будешь злобствовать, мстить, терзать — ползать тебе по всем кругам ада безвылазно. Забудешь и когда приполз, и откуда, про белый свет забудешь, и как звали тебя забудешь.

И вдруг вспомнились все те книжоночки про загробную жизнь, что читать доводилось, как там усопших встречали после «коридорчика» их друзья и близкие, которые раньше поумирали, как их привечали добрые духи-проводники, вели куда-то, подсказывали чего-то… И на сердце у меня легче стало. Это надо же такому случиться, и для меня, убийцы проклятого, грешника черного, вдруг поводырь сыскался, привечает!

— Если б кладбище это не было б проклятым, черным, я б давно выбрался. Да уж очень много здесь зла в земле! — пожаловался он снова. — Вон, кресты деревянные, те за месяц сгнивают, рассыпаются в прах. А каменные все кренятся, падают, как их не укрепляй. Одни только пирамиды со звездами стоят, видать, угодны темным. Злое кладбище!

— Да какая на хрен разница! — не выдержал я. — В земле гнить — не все ли равно где?! Мозги у тебя, мил друг, не выдержали, сверзился ты в аду, вот чего!

А он не ответил, только зыркнул своими желтками.

И захотелось мне его изничтожить, растоптать! Такая злобища накатила, что изнутри распирает. Вот гад! Все знает, а сам молчит! Сам ожить хочет, а другие должны муки терпеть невыносимые?! Сволочь! Падла! Гнида заразная!!!

Прыгнул я на него, начал бить и руками и ногами. А он даже клешни своей не подымет, мол, бей, сколько влезет. Праведник хренов! А ведь силенок ему не занимать, это я на себе сам почувствовал. Бью, остановиться не могу.

А как упарился, он мне и процедил:

— Эдак ты и вообще никогда не выкарабкаешься, дружок!

Плюнул я, привалился к стене и зарыдал.