— Чудак ты, мой друг, — заметила она ему, когда они сходили с лестницы, — человек только что начинает вправляться, а ты вздумал расспрашивать его.

— Это твоя правда, голубочка, — согласился основательный мыслитель. — Но только отчего же он уехал из их деревни? — Я вижу, вовсе не от Илатонцевой, — уверяю тебя, голубочка, не от нее.

— Ты ужасный простяк, мой друг.

— Это твоя правда, голубочка, — не замедлил согласиться основательный мыслитель.

— Но как я рада, мой друг, — о, как я рада за него; и еще больше за саму себя: теперь я не буду беспокоиться, что ты убиваешь себя, — теперь ты не будешь сметь слишком много работать.

Часть вторая

Из дневника Левицкого за 1857 год

Май

27. Нанял квартиру. Не хочу ни одного лишнего дня оставаться в институтских стенах. — Когда вернулся в институт, услышал, что конференция кончилась. Ликаонский, Черкасов и все наши — старшие учители. И я тоже, против ожидания. Степка ораторствовал обо мне часа два и доходил в своем неистовстве до откровеннейшего бесстыдства: — «Наконец, я должен сказать вам, господа, что имею несомненные доказательства тому, что Левицкий — автор той гнусной записки к министру, по которой решено закрыть наш институт». — Для многих профессоров это было новостью. Впечатление было поразительное. Одни изумлялись моей хитрости и злобе, другие бесстыдству Степки. — «Пусть он автор этой записки, я не могу осуждать его за правду». - сказал Рязанцев. — «Но, Григорий Сергеич, мы лишаемся мест. — продолжал Степка, нисколько не стесняясь. — Вам хорошо говорить, у вас есть кафедра в университете, у вас есть поместье. А я и многие другие, мы останемся без куска хлеба». — «О вас, Степан Иваныч, я не могу судить, останетесь ли без куска хлеба, а другие в течение двух лет успеют приискать себе должности». — Нашлось еще два, три человека, в которых честность взяла верх над расчетом, большинство, разумеется, разделяло чувства Степки или не смело противоречить ему: еще два года он остается их начальником. Рязанцев сказал, что если не выпустят меня старшим учителем, он поедет к министру и объяснит причину вражды ко мне. Степка струсил. — Черкасов не помнит себя от радости, что Степка не успел сдержать своего обещания выпустить меня с дурным аттестатом. Я говорил ему в двадцатый раз, что для меня было бы все равно: Илатонцев сделает, что я останусь в Петербурге, и хоть бы написали в аттестате, что я не умею читать, мне было бы мало убытку — «Но ты сам говорил, что Степка погубит тебя, не давши старшего учителя». — «Когда я говорил это, Черкасов? — Зимою, до знакомства с Илатонцевым». — «Но все-таки». — «Что же „все-таки“? Тогда, если бы я не кончил старшим учителем, я не мог получить места в Петербурге. Не двадцать ли раз я доказывал тебе в эти три недели, что аттестат потерял для меня всякую важность, когда Илатонцев предложил мне оставаться учителем у него и обещал выхлопотать согласие министра?» — «Конечно, так. Но все-таки». — Пройдет ещё полгода, он совершенно убедится и будет толковать об Илатонцеве. — когда, быть может, отношения к Илатонцеву уже перестанут иметь важность для меня. Но сколько любви ко мне в нем! Он совершенно забывал думать о себе от радости за меня. Удастся ли ему получить место на родине?

Вечером мы с Ликаонским долго ходили по Биржевому скверу. Ликаонский, против обыкновения, расчувствовался.