| — Вот как! Я ждал услышать это от Зинаиды Никаноровны. — услышал еще и не добравшись до нее самой. — тем лучше, что Настя, на мое счастье, такая хорошенькая! — Можно и приятно идти в опровержение и на такие аргументы, о каких я не думал. Впрочем, и безо всякой нравственной цели я соблазнился бы, я думаю, милою куколкою: человек становится очень слаб, когда месяца полтора пропустит без подкрепления себя в добродетели прикосновениями к пороку. Я смотрел на швейцарскую пастушку, как голодный волк: — «У меня есть и без вас? Кто же это есть у меня?» — «А француженка-то!» — «А, француженка-то! Француженка-то у меня есть, да не такая, как вы. — сама-то она ничего бы, да лапищи больно грязны, нос утирает рукавом». — «Это кто же?» — спросила Настя, вытаращив серые глазенки. — «Да вот как же! Скажу вам, чтобы вы посмеялись надо мной, увидевши ее! Да что же мне было делать-то, — все они такие, чумазые». — «Да она, значит, простая мужичка?» — «А вы найдете мне не мужичку, я подарю вам платьице еще короче этого, поедем со мною искать. — вот, переговорю с Зинаидою Никаноровною, и поедем искать не мужичку. — а?» — Настя таращила, таращила глазенки. — и вдруг, подкинув обеими руками тяжелые янтари с крестиком, подскочила ко мне и прошептала: — «Да вы не врете. — в самом деле зовете меня?» — «Да ножки ваши расцелую, если поедете со мною». — «А конфекты у вас будут хорошие? Мне самое главное фрукты в сахаре. — побольше, побольше! Достанем и фруктов в сахаре, и ананасов подарю вам целый пяток». — «Ах, ах». - она запрыгала и захлопала в ладоши: «Пяток ананасов! Пяток ананасов». - подскочила совсем ко мне, охватила меня одной рукой, а другую приложила к груди себе и, откачнувшись на той руке корпусом, чтобы поднялось личико, глаза в глаза мне зашептала умоляющим голосом и задыхаясь от радости: — «Пожалуйста же, миленький, возьмите меня в гости к себе! Для вас Зинаида Никаноровна отпустит меня на денечек! Только упрашивайте ее хорошенько!» — и мгновенно впала в отчаяние и закрыла лицо руками: — «Господи, боюсь, не отпустит! Вы не знаете, мне нельзя и на два часа уйти из дому. За всеми должна смотреть. — где же самой Зинаиде Никаноровне? Ей неприлично везде бегать, за всеми смотреть! — Ведь у нас все воры, и сам-то Петр Кириллыч — ей-богу! Чего? — Не больше третьего дня: смотрю, целой головы сахара нет! — Как это? Кто это? Ключей не выпускала из кармана. — а это он ночью подтибрил у меня ключи. — и опять в кармане; — вот вам и подпускай его к себе! — Умолял-то как! Играл, играл, расшевелил меня. — ну и положила его с собою, как доброго человека, а он вот что! — продал этому самому Ефимову, я дозналась, за два с полтиною, для Саши с Дунечкою, по платочку им купил! Ей-богу, вот какой у нас народ! Федя хоть и получше его и других, но тоже невозможно положиться. — стащит. Господи, вот какая моя доля! И в гости-то съездить нельзя!» — «Не плачьте, Настенька: я упрошу Зинаиду Никаноровну, отпустит». — «Ах, не отпустит! Нельзя отпустить!» — «Отпустит, будьте уверена». — Она утешилась. — «Но проводите же меня к ней». — «Подождите здесь минуточку, Владимир Алексеич: надо еще доложить ей». — Манера держать себя и тон Насти быстро изменились: из молоденькой девушки, не столько бесстыдной, сколько не стыдливой в своем простодушии, она сделалась камеристкою подлой женщины, существом лживым, существом, которое было бы действительно развратно, хоть бы оно и безукоризненно соблюдало ту добродетель, об отступлении от которой забывал я месяца полтора в огорчении от бегства Анюты, в наслаждении дружбою женщины, более милой. |
