|
Поутру — еще задолго до обеда — Машенька пришла из саду, он видит, она будто бледная; здорова ли? — Она сказала, здорова, только болит голова, она ляжет, пройдет. — он говорил ей, не послать ли за лекарем, она говорила — не надобно, пройдет. Теперь встала, но сидит, молчит. — он боится, не сделается ли к ночи опять худо? С больными так бывает: пока день, становится легче, а ночью и разболеются. Как я думаю? Или он попросил бы меня пойти взглянуть на нее. Как я думаю? — «Она не больна, Иван Антоныч, а только огорчена». — «Чем же?» — Я повторил ему то же самое, что говорил Надежде Викторовне. Он всплеснул руками: — «Ах ты боже мой! Какие люди есть на свете! Да у кого же нет глаз видеть, похожа ли на что-нибудь дурное ваша с нею дружба? И неужели кто-нибудь из нашего дома выдумал такую глупость и такую подлость?» — «Нет, не из нашего дома, а Зинаида Никаноровна Дедюхина». — «Ну вот, это так. — от нее можно ждать всего!» — «На это вы вздумали хорошо, Иван Антоныч: если бы мне поговорить еще раз с Марьею Дмитриевною, может быть, это было бы полезно». Старик пошел сказать ей.
Умно ли я сделал, что сообщил и ему идиллическое мнение, которым недавно ослеплял себя? Что, если Мери надумает воспользоваться этим? — Если я прослыву ее любовником? Это было б очень выгодно для нее. А я усердно подготовил ей возможность играть моим именем для прикрытия правды. Мое положение будет необыкновенно глупо. Пусть, все равно. Лишь бы отвратить серьезные семейные неприятности, пусть буду и посмешищем для нее и для себя самого. — Так рассудил я. А пока я рассуждал, Иван Антоныч возвратился: Машенька еще не хочет говорить со мною: боится опять расстроить себя. Я подумал, не уловка ли это, не отлагает ли она разговор; чтобы прежде переговорить с Виктором Львовичем, и пошел к нему, по какому побуждению, сам не знаю. Неужели только по мелочному самолюбию, чтобы думать: «О нет! когда я раз понял, что хитрят со мною, я не дам перехитрить себя. Вероятно, вы будете говорить, Марья Дмитриевна, что еще не виделись с Виктором Львовичем после нашего объяснения. — я буду знать, правда ли это». — Или в самом деле мне казалось, что для разговора с нею мне надобно хорошенько всмотреться в Виктора Львовича. — знать, до какой степени велика ее власть над ним? — Мне казалось, что меня ведет к нему эта серьезная надобность. Так или нет, но я пошел к нему. Он читал газеты. — «Не хотите ли играть в шахматы, Виктор Львович?» — «Я никогда не прочь от шахматов, но я не ожидал, что вы захотите, а то сам позвал бы. Я думал, вы сильно занят, вы не выходили обедать, велели подать к вам в комнату». — Он был в хорошем и разговорчивом духе. — он уже и вчера был в таком духе со мною, не боялся меня, не конфузился. — «Я только сказал слуге, что я занят; я был не занят, а расстроен. Сильно расстроен. — огорчен. — тем, что узнал ныне поутру от Марьи Дмитриевны». — Он осовел. — раскрыл рот, закрыл, не сказавши ничего. Покраснел. «Вы думали, кажется, что я узнал это еще третьего дня вечером, от Зинаиды Никаноровны Дедюхиной, и должно быть, вы так передали Марье Дмитриевне, потому-то, вероятно, она и избегала меня. — потому-то, когда я наконец нашел ее ныне поутру, мы с нею очень долго не могли понять друг друга»: — «Но неужели вы не знали до сих пор? Как же. — мне показалось, когда вы говорили со мною по приезде от Дедюхиной, вы намекали на это». — «Не мог намекать. Вы полагали, что она узнала и сказала мне, потому вы и находили в моих словах смысл, которого не было у меня в мыслях». — «Да, теперь вспоминаю, вы не сказали ничего об этом. |
