— Но ведь карнавальные костюмы — обычное дело в Двенадцатую ночь.

Питер опять недовольно заворчал.

— Под этим хорошеньким платьицем и плащом у тебя доспехи и оружие, — пытался успокоить его Николас. — Можешь снять женскую одежду, как только мы проникнем в замок, если она тебя так нервирует.

— Чувствуешь себя полнейшим идиотом, — пробормотал Питер.

— Даже с твоим нежным детским личиком играть роль женщины лучше в темноте, — заметил Николае. Они уже подъезжали к замку, и барон снова подстегнул ленивых быков. — Как ты думаешь, часовой пропустит двух вооруженных рыцарей?

— Разумеется, не пропустит. Но мельника и его жену, тем более с грузом эля и свежего хлеба к столу графа, пропустит непременно.

— Я тоже так считаю. Желательно, чтобы все прошло гладко. Я заплатил почти годовой доход мельника за эту повозку, да столько же раздал в деревне за хлеб, эль и одежду. Будь добр, сядь, как подобает порядочной женщине. Мы уже подъезжаем к мосту.

Николас натянул капюшон плаща, чтобы закрыть лицо. Но в густом снегопаде и так трудно было что-либо разобрать. Сугробы высились на земле, на крепостных стенах и у их подножия, мерцая в сумеречном свете.

— Эгей! Стража! — громко выкрикнул Николас. Стражник проявил досадную подозрительность, и Николас широким жестом указал на повозку.

— Я Томас — мельник. Везу свежий хлеб, который лорд Уайтхоук заказывал к празднику.

— Что-то ты поздно! — пожурил часовой. — А кто это там с тобой?

— Моя жена. Они с деревенскими женщинами старались изо всех сил. Может быть, и поздно, но мы все-таки приехали и надеемся, что дворецкий сейчас же с нами расплатится. У меня есть еще три бочки двойного эля!

— Двойной эль, неужели?

— Да, кентский трактирщик прислал. Все сомнения тут же улетучились, и повозку пропустили. Застонал и опустился подъемный мост. Николас повел быков, но его остановили. Часовой потребовал, чтобы все оружие, которое есть у мельника, сейчас же сдали ему. Николас пожал плечами и распахнул плащ, чтобы показать, что на поясе у него нет ни меча, ни ножа. Под длинным плащом оказалась лишь длинная шерстяная рубаха, шерстяные штаны и грубые высокие башмаки, зашнурованные почти до колен. Взлохмаченные волосы спускались до самых глаз, лицо заросло неаккуратной щетиной. Крестьянин, да и только. Рядом с ним Питер придерживал полы голубого плаща, из-под которого виднелось платье, скрывающее доспехи, и улыбался как можно жеманнее. Стражник, успокоенный, кивнул и пропустил их во двор.

Там Николас спрыгнул с козел и начал помогать Питеру, чьи рыжие кудри выбивались из-под накидки. Солдат, наблюдающий за ними при свете факела, подмигнул и улыбнулся. Питер ответил улыбкой на улыбку и тут же отвернулся.

Вышли слуги и начали выгружать большие и глубокие корзины, доверху наполненные круглыми буханками, и носить их в зал. Другие пытались снять тяжелые и неудобные бочонки с элем. Последнюю корзину Николас взял сам.

Они с Питером направились через двор к башне, увязая в свежем снегу. Факелы, мерцающие на высоких шестах, освещали двор странным светом и превращали снегопад в волшебные искры.

— Безумный, — прошептал Питер.

— Заткнись, кретин, — не остался в долгу Николае. — Как только окажемся внутри, разыщем Эмилин и детей, выведем их во двор, а там уж будем решать — вызывать отряд или покидать замок тем же путем, что и вошли в него.

— Смешной план. Нападение и бой — вот это я понимаю.

— Жаль, что ты никогда не жил в лесу, — рассудил Николае. — В некоторых обстоятельствах гораздо предпочтительнее перехитрить врага, чем победить его в бою.