Мать Шейлы – я решил, что это она, – опоздала к началу минут на двадцать. Это оказалась высокая женщина с каким-то сухим хрупким лицом, как будто его слишком надолго оставили на солнце. Наши глаза встретились, и я кивнул в ответ на ее немой вопрос. По мере того, как собрание продолжалось, я время от времени поглядывал на нее. Она сидела совершенно неподвижно, слушая то, что говорилось о ее дочери, с почти благоговейным видом.

В один из моментов, когда весь зал встал, я пробежал взглядом по множеству знакомых лиц и вдруг, к своему удивлению, обнаружил среди них одно, полностью закутанное в шарф. Таня… Женщина со шрамами, «ухаживавшая» за этим подонком Луисом Кастманом. Да, это была она. Те же волосы, тот же рост и фигура и даже что-то знакомое в глазах, смутно видных из-под шарфа. Я как-то не подумал об этом раньше, но ведь вполне могло быть, что они с Шейлой знали друг друга. Еще когда обе работали на улице.

Аудитория снова заняла свои места. Последним выступал Крест. Его речь была яркой и полной юмора. Он нарисовал образ Шейлы так, как я бы никогда не смог. Крест представил Шейлу детям как одну из них – беспризорную девчонку с такими же проблемами. Вспомнил о ее первом дне в приюте, о том, как она постепенно расцветала. И наконец, о том, как Шейла полюбила меня.

Я чувствовал внутри такую пустоту, как будто меня выпотрошили, и понимал, что это навсегда. Как бы я ни обманывал себя, как бы ни бегал в поисках какой-то внутренней правды, в конечном счете это не изменит ничего. Мое горе останется со мной – как вечный компаньон. Вместо Шейлы.

Когда собрание закончилось, никто не знал, что дальше делать. Мы продолжали сидеть, испытывая неловкость, пока Террел снова не взял трубу и не заиграл. Люди стали вставать, они плакали и обнимали меня. Не знаю, сколько это продолжалось. Я был благодарен им за сочувствие, но все это лишь усиливало мое горе. Боль от потери была слишком свежа в моей душе.

Я поискал взглядом Таню, но она уже ушла.

Кто-то объявил, что в кафетерии накрыты столы. Публика медленно потянулась в ту сторону. Я заметил мать Шейлы – она стояла в углу, сжимая обеими руками сумочку. У нее был совершенно изможденный вид. Как будто ее жизненная сила вытекала наружу через открытую и незаживающую рану. Я двинулся к ней.

– Вы Уилл?

– Да.

– Я Эдна Роджерс.

Мы не обнялись и не поцеловались. Даже не обменялись рукопожатием.

– Где мы можем поговорить? – спросила она.

Я повел ее по коридору в сторону лестницы. Крест понял, что мы бы хотели остаться одни, и направил поток публики в обход. Мы прошли мимо нового медицинского комплекса с кабинетами психиатра и нарколога. Многие из наших подопечных только что родили или ждали ребенка, у других – серьезные психические проблемы. И конечно же, большинство из них хорошо знакомы с наркотиками. «Дом Завета» старается помочь всем.

Мы вошли в одну из пустых спален. Я закрыл дверь. Миссис Роджерс отвернулась.

– Замечательный был вечер, – сказала она.

Я кивнул.

– Какой Шейла стала… – Она задумчиво покачала головой. – Я и понятия не имела. Как жаль, что сама не успела увидеть. Но почему она не позвонила мне?

Я молчал, не зная, что ответить.

– Шейла ни разу не дала мне повода для гордости, пока была жива. – Эдна Роджерс с трудом вытянула из сумочки носовой платок. Казалось, кто-то силой удерживал его внутри. Она резким движением вытерла нос и засунула платок обратно. – Я знаю, что это звучит нехорошо. Она была прелестным ребенком и хорошо училась в начальной школе. Но в какой-то момент… – миссис Роджерс отвела взгляд и пожала плечами, – она вдруг изменилась.