Сейчас я тружусь, хотя дяденька с тетенькой дома. Другого выхода нет, если мы собираемся отсюда выбраться. Тут я слышу, как тетенька говорит, что пошла нас кормить, и со всех ног бросаюсь с ложкой к унитазу. Дверь вдруг распахивается, и меня вновь ослепляет. На лестнице появляется тетенька.

– Забирай свой ужин! – говорит она, но я не иду, потому что обычно после этих слов она ставит миску на верхнюю ступеньку и уходит, а сегодня – нет. – Сколько раз повторять? Я тут не официантка в ресторане! Так что подымай зад, и чтоб через пять секунд миски тут не было, а не то пеняй на себя! Пять! – рявкает тетенька, начиная отсчет.

Я гляжу на Гуса – он со страху окаменел. Придется забирать мне, потому что Гус даже не шевелится.

– Четыре! – продолжает считать тетенька.

Не успеваю я опомниться, как она почти досчитывает до конца, а мне еще нужно спрятать ложку в унитаз, накрыть бачок крышкой и уставшими ногами забежать по лестнице.

Я не дурочка: что такое пять секунд, понимаю, и это не очень то много. Я помню, как считать, и, когда до смерти скучно, решаю в уме примеры. Поэтому знаю, что до одного тетенька дойдет мигом.

– Три! – говорит она.

Мне точно не успеть. Руки и ноги дрожат, сердце громко колотится. Я бегу и успеваю глянуть боковым взглядом на Гуса. Он сидит на полу, ноги поджал к себе, весь перепуганный, вот вот заплачет.

Как раз когда тетенька произносит «один!», я добегаю до нижней ступеньки. Тетенька сверху глядит на меня, а мне, чтобы тоже ее увидать, надо щуриться, потому что к свету глаза не привыкли. В руках у нее собачья миска с ужасной едой.

Тетенька заливается мерзким смехом – она рада, что перепугала меня.

– Не хочешь, значит, есть? – спрашивает она довольно, стоя наверху, будто самая умная. Ответа моего тетенька не ждет и сразу продолжает: – Думаешь, у меня уйма времени, чтобы сидеть весь день и ждать, пока ты заберешь еду?

– Нет, мэм, – говорю я, а губы у меня дрожат.

– Что «нет, мэм»? – сурово переспрашивает она.

– Нет, мэм, я не думаю, что у вас уйма времени, чтобы сидеть весь день и ждать, пока я заберу еду, – повторяю я.

– Так не хочешь есть то? – спрашивает тетенька.

Я думаю, как правильно ответить. Есть я хочу. Просто не хочу еду, которую она готовит. Но если так прямо и сказать, тетенька рассердится, потому что она приложила усилия и сготовила для меня.

– Хочу, мэм.

Тогда тетенька говорит:

– Не помешало бы тебе хоть иногда выражать благодарность. Я ведь не обязана тебя кормить, верно? Могла бы просто бросить тут помирать с голоду.

– Простите, мэм… – говорю я, уставившись в пол, чтобы не видеть ее мерзкого лица.

– Ты чего это там делала, что так долго шла сюда? – спрашивает тетенька.

Мне не нравится, как она на меня глядит. В животе у меня нехорошо от мысли, что она знает про мои планы. Все тело напрягается. Но ложка спрятана в унитаз так, что ее никогда не найти. А пока ложка в безопасности, я тоже в безопасности.

– Я спала, – вру я.

– Чего чего?! – внезапно рявкает тетенька, становясь еще злее, чем раньше. Лицо у нее делается краснющим.

Свою ошибку я понимаю слишком поздно.

– Я спала, мэм, – исправляюсь я.

В конце предложения мне всегда надо говорить «мэм» – из уважения и благодарности за все, что тетенька для меня делает, а не то накажут.

Какое то время тетенька молча на меня глазеет. Мне не нравится молчание, потому что тогда я ее боюсь больше всего.

– Похоже, кое кто сегодня все таки останется без ужина, – говорит она, а потом бормочет себе под нос: – Неблагодарная дрянь…

Тетенька уходит, унося жижу с собой.