На сей раз вышло Парисатиде назначать ставку, и царица решила, что ею станет слуга, находящийся в собственности играющего. Однако из потенциального списка исключили по пять имен с каждой стороны, самых верных и преданных, чтобы игроки не лишились тех, кто им дорог.

Парисатида все просчитала: Мазабат не вошел в число пяти. На сей раз царица воспользовалась подложными костями, чтобы выиграть, и, когда потребовала Мазабата, Артаксеркс сразу же понял, что приговорил верного слугу к жестокой смерти, но слово царя отлито из бронзы, и его нельзя нарушить.

Царица-мать велела живьем содрать с евнуха кожу и приказала повесить ее перед ним на каркасе из тростника. Потом велела проткнуть страдальца тремя кольями. Его смерть наступила быстрее, чем у Митридата, но, пожалуй, получилась не менее мучительной.

Все произошло за несколько дней до того, как Дургат отправилась исполнять приказ вместе с другими слугами. По ее словам, она присутствовала при разговоре царя с матерью: Артаксеркс упрекал Парисатиду в том, что мать столь жестоко убила хорошего слугу. Царица пожала плечами: «Сколько шуму из-за какого-то никчемного старого евнуха; я ни слова не произнесла, проиграв одним махом тысячу золотых дариев!» Потом взяла из корзинки финик, с нарочитой медлительностью очистила от шкурки и откусила, скривив губы, как настоящая тигрица.

Дургат уже заканчивала рассказ, как вдруг появился Ксен и лицом к лицу столкнулся с Меноном-фессалийцем.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он резко.

— Просто проходил мимо.

— Проходи где-нибудь в другом месте, — промолвил Ксен с грозным выражением лица.

Я увидела, что рука Менона скользнула к рукояти меча, и пристально посмотрела ему в глаза, умоляя не делать этого. Фессалиец покачал головой, тряхнув при этом светлыми волосами, и проговорил:

— В другой раз, писака. Час настанет. А пока что пусть твоя красотка расскажет, что услышала. Тебе это покажется интересным.

И ушел прочь; ветер раздувал его нелепый белый плащ, словно парус корабля.

* * *

Я спросила у Дургат, хочет ли она вернуться к царице или остаться с нами.

— Ты свободна и вольна поступать как хочешь, но решать тебе. Если пойдешь с нами, думаю, через несколько месяцев мы доберемся до берега моря. Там потрясающие города, мягкий климат и плодородные поля. Быть может, найдешь там хорошего парня, который женится на тебе, и у вас будет семья.

Дургат некоторое время молчала, склонив голову. Персиянка отличалась красотой — черные волосы и глаза, смуглая кожа. Она одевалась с определенным изяществом и даже носила украшения: на шее на серебряной цепочке висел маленький кулон из янтаря.

— Ты очень добра, раз так говоришь, но на своем месте я в безопасности. Достаточно не иметь ни глаз, ни ушей, не видеть и не слышать, всегда подчиняться — даже тогда, когда тебе ничего не приказывают, угадывать мысли госпожи, удовлетворять каждое ее желание — и все будет хорошо…

Меня поразило это «все будет хорошо» от человека, ставшего свидетелем проявлениям невообразимых зверств, о которых она рассказала чуть раньше; от человека, состоящего на службе у хищника в человечьем обличье, способного на безграничную жестокость и на внезапную смену настроения. Мне стало ясно, что человек, лишенный свободы и достоинства, может привыкнуть к чему угодно.

Дургат тем временем продолжила:

— Ты так поступила из любви, это очевидно, и я тебя понимаю. Однако такая жизнь не для меня, хоть это и не единственная причина… — Она осеклась и пристально посмотрела мне в глаза с особым, страстным выражением.

В ее взгляде читалось послание, как, вероятно, и в моем, когда я умоляла Менона-фессалийца не вынимать меч из ножен и не обращать против моего Ксена.