Добравшись наконец до гребня, мы услышали позади себя крики и бряцание оружия; я почувствовала, как тревога охватывает меня. Ксен подвергается риску больше других; как он выстоит против врагов, спрятавшихся в лесах и складках земли? Увижу ли я его еще или останусь одна?

Туча перед нами расступилась, открывая взорам еще более неприступное и труднопроходимое место — скалистый склон, по которому шла тропинка на вершину горы. Я поняла, что в горах никогда нельзя быть уверенным в том, что куда-нибудь придешь: за одной вершиной может появиться другая, еще более крутая; то, что воспринимается как близкое, оказывается очень далеким, и наоборот. Человек, по мере продвижения, должен приспосабливаться к очертаниям земли, по которой ступает.

К счастью, гроза утихла, лишь время от времени падало несколько капель, но иногда внезапно вода срывалась с крон деревьев, раскачиваемых ветром. Вдруг проявилась пугающая особенность: скорость нашего продвижения увеличилась, люди все время убыстряли шаг — по непонятной причине. Хотя происходящее в голове столь длинной колонны для хвоста оставалось неведомым, каждый знал, что нужно приспосабливаться — в точности как мускулы в извилистом теле змеи слаженно участвуют в образовании витков. Подъем становился труднее и круче, мы же двигались все торопливее. Женщины не смогли бы долго выдерживать этот ритм, и напрасно я, задыхаясь, умоляла девушку не сдаваться. Краем глаза наблюдала за неловкими движениям ее нескладного, непропорционального тела, за усилиями, какие она делала, чтобы не потерять равновесие, слышала крики боли. Неужели мне никто не поможет? Ведь они даже не замечают нас, для них важны лишь мулы, которых я веду. А Ксен слишком занят своими обязанностями командующего, желанием показать всем, чего он стоит и как его недооценивали, до тех пор пока наших военачальников не предали и не взяли в плен. Он, прежде всеми презрительно называемый «писака», теперь гарцевал на коне с удивительной ловкостью, метко разил врага, ранил и убивал, нападал и отступал — без устали, и с каждым колыханием белого гребня на шлеме сознавал, какое впечатление производит на окружающих.

В нас же с девушкой, которую тащила за собой, грязных, промокших насквозь, не осталось ничего красивого и притягательного, мы не представляли никакой ценности, а войску было безразлично, выживем или погибнем. Это обстоятельство До такой степени злило меня, что, когда один из воинов, бежавших мимо, грубо толкнул девушку и она упала на землю, я схватила его за плащ, как только он поравнялся со мной, и закричала:

— Эй, ты, ублюдок, почему не смотришь, куда идешь? Видишь вот эту, с пузом: ты отшвырнул ее на землю! Теперь ее женские прелести уже ничего не стоят, верно? Проклятие, на нее всем наплевать, и если она сдохнет, никто даже не заметит, но ведь если бы такая же, как она, не вынашивала тебя на протяжении девяти месяцев — воина передо мной вообще не существовало бы. Беги, черт возьми, беги, чтоб ты провалился!

Сама удивилась своим словам: при обычных обстоятельствах я покраснела бы, даже если бы мысленно произнесла подобную фразу, — однако воин снял шлем и, обнажая двойной ряд белоснежных зубов, проговорил:

— Мы погибнем, если не побежим, девочка: мы бежим, потому что нам нужно как можно быстрее добраться хоть куда-нибудь. Когда мы там окажемся — если я еще буду жив, — навещу вас и предложу свою помощь. Держитесь.

Я не верила собственным глазам и ушам: передо мной стоял Никарх-аркадиец, герой, сумевший вернуться из вражеского лагеря, держа в руках собственные кишки, чтобы предупредить наших.

— Но ты… — пролепетала я. Напрасно: его уже не было, он надел шлем и превратился в бронзовую маску, стал таким же, как все остальные, одним из «десяти тысяч».

«Чудо! — подумала я. — Но ведь если ему удалось, нам тоже удастся».