Я завела двигатель и переключилась на задний ход, но потом оцепенела, сжимая руль, пока не побелели костяшки пальцев. Я не могла ехать в школу, но должна была, и в конце концов, выругавшись вслух, снялась с ручного тормоза, позволив машине покатиться к дороге. В следующую секунду я ударила по тормозам, так как мимо меня с ревом промчался мотоцикл, громко и возмущенно прогудев. Я его даже не заметила. Даже не посмотрела. Сердце у меня колотилось, я чувствовала слабость, выезжая на главную дорогу, и как одержимая проверяла, не представляю ли угрозу для кого-нибудь еще. «Возьми себя в руки… давай не раскисай…»

А что еще хуже — абсолютно невыносимо, — я точно знала, кто был этот мотоциклист: Дэнни Кин, лучший друг Чарли. Сколько себя помню, он всегда жил от нас через дорогу. С таким же успехом он мог жить на Луне. Мы находились далеко за той гранью, когда я могла бы завязать с ним дружеский разговор; я намеренно его избегала, он это знал и уже давным-давно не улыбался мне, не кивал и никаким другим способом не показывал, будто знает о моем существовании. Не его вина, но он ассоциировался у меня с худшими моментами моей жизни, и у меня в голове никак не могла разорваться связь между Дэнни Кином и отчаянием. Обычно я уезжала рано и возвращалась домой поздно, наши дорожки редко пересекались, но я по-прежнему его помнила, а он — меня. Сбив его с мотоцикла, я отнюдь не поспособствовала бы восстановлению дружеских отношений с ним.

Движение было плотным, и автомобили ехали медленно, гораздо медленнее обычного. Машины скапливались на всех перекрестках, забивая боковые дороги, и я недоумевала, что происходит. Оказалось — человеческое любопытство в действии. По всей главной дороге, где она шла вдоль леса, мягкая земля обочин оказалась изрыта и исполосована колесами фургонов новостных служб. Их спутниковые «тарелки», укрепленные на крышах, транслировали несчастье Шефердов по всему свету. При каждом фургоне имелась своя маленькая бригада из обслуживающего персонала: оператора, звукорежиссера и репортера. Это являлось обратной стороной того, что я видела по телевизору во время завтрака. А еще это стало самой свежей достопримечательностью Суррея. Водители до минимума снижали скорость. Это было поинтереснее автокатастрофы: имелась возможность увидеть настоящих знаменитостей в образе одного-двух известных репортеров. Существовала даже вероятность на пару секунд попасть со своим автомобилем в кадр во время съемки общей панорамы. Наконец-то слава. Неудивительно, что движения буквально никакого не было. Отважно держась почти впритык к впереди идущей машине, я потихоньку продвигалась вперед, не слишком пристально разглядывая временную новостную деревню, внезапно выросшую у дороги.

У школьных ворот я заметила толпу родителей, собравшихся там и озабоченно переговаривавшихся между собой, но я не стала сосредоточивать внимания на них и проехала мимо, не снижая скорости. Даже мельком брошенный в их сторону взгляд подтвердил мне, что единственной темой для обсуждения было тело, и мне не хотелось слушать, какие догадки они строят: что случилось, кто это был и правда ли это… За милю стало видно: мельница слухов работает с повышенной нагрузкой.

Равно как и в профессиональной среде. На парковке я поставила машину у стены. Когда я выключила двигатель, кто-то внезапно постучал по стеклу с моей стороны, и я вздрогнула. Круто обернувшись, я приготовилась крикнуть на подкравшегося ко мне человека, предполагая, что это кто-то из коллег. Но уставившееся на меня сквозь стекло лицо не принадлежало ни одному из учителей. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить стоявшую там женщину средних лет, с одутловатым лицом, покрытым блестящей крем-пудрой цвета загара. Из-за бледно-розовой губной помады ее зубы казались желтыми, одета она была в коричневое пальто тусклого оттенка, которое не украшало ее фигуру и не способствовало улучшению цвета лица.