– Выпустите меня, – пролепетал он посинелыми губами.

– Заключенный, назови себя!

Мужчина умоляюще посмотрел на Хауссера:

– Номер сто шестьдесят… Отпустите меня! Вы же меня отпустите?

– С превеликим удовольствием, – ответил Хауссер. – Неужели ты думаешь, мне приятно проводить время в этом подвале?

Мужчина отрицательно замотал головой.

Хауссер извлек из кармана связку ключей. Мужчина как загипнотизированный проследил за ними глазами, затем, насколько это позволяла прикованная к днищу манжета, протянул руку к Хауссеру.

– Но сначала ты должен сказать мне правду.

– Я же… Я же уже все сказал.

Хауссер покачал головой:

– Три месяца ты на допросах врал и врал следователям. Раз за разом они ловили тебя на лжи. Они угощали тебя сигаретами, поили кофе, были с тобой любезны, и тем не менее – а может быть, как раз поэтому – ты предпочитал врать. Потому они и передали тебя мне.

– Но я ни в чем не виновен. Я даже не знаю, в чем меня обвиняют. Они мне ничего не объяснили.

– Ты сам лучше всех знаешь, в чем виноват. Мы не обязаны это тебе объяснять. Но вместо раскаяния и признания ты решил лгать. Посмотри на себя и подумай, чего ты этим добился.

Мужчина в воде попытался переменить позу, но тесное пространство и цепи не позволили этого сделать.

– Я рассказывал им правду.

– То есть ты хочешь сказать, что я лгу? – Хауссер перевел взгляд со связки ключей на человека в ящике.

– Нет! Нет! Я же не знаю, что они вам сказали. Но я честно отвечал на вопросы. Я рассказал все. Честное слово! Мне нечего скрывать. Прошу вас! Я больше не могу!

Он зарыдал, и его почти женские груди задергались в такт рыданиям.

– Лео! – прикрикнул Хауссер.

Лео прекратил всхлипывать, пораженный тем, что впервые со времени ареста кто-то вместо номера назвал его по имени.

– Ведь только ты сам виноват, что все сложилось так, как сейчас. Если бы ты сразу рассказал правду, то не довел бы себя до такого положения. Ты был бы уже дома со своей женой Гердой, со своими мальчиками Клаусом, Йоганом и маленьким Штефаном. Тогда мы знали бы, что можем доверять тебе и что ты готов нам помочь – помочь в борьбе с предателями дела пролетариата и фашистскими шпионами. Со всеми, кто представляет угрозу для партии и отечества. Вот видишь, как все просто. И только ты довел дело до таких сложностей.

– Но я же готов помога…

– Не перебивай меня!

Лео стал кусать губы и понурился, уставясь на вонючую воду.

– Единственная причина, почему я еще с тобой разговариваю и не ухожу, оставив тебя тонуть в собственных испражнениях, заключается в том, что мне ты еще не лгал. Я готов простить тебе всю ложь, которую ты наговорил моим коллегам. Простить понапрасну потраченное на тебя время. Простить обманутое доверие. Поэтому сейчас, Лео, советую тебе хорошенько подумать. Тщательно взвесить свои слова. – Тут Хауссер нахмурил брови, мрачно сдвинув их над переносицей. – Я просто не выношу лжи. Я ее ненавижу. Слыша ложь, я каждый раз ощущаю себя замаранным.

Хауссер нагнулся, опершись руками на край ящика.