|
Вы же понимаете, что наша сложносочиненная семья априорно не могла не быть на устах у всего городка. Бон-Авиро стоит на отшибе, и лишь поэтому мы жили в относительной изоляции от общественного куассонского мнения. Я лишь год проучился в местной школе, моя сестра и братья вообще не переступали ее порог. В кино или за продуктами мы обычно ездили в города по соседству, якобы там все лучше. Родители берегли нас, а мы даже этого не замечали. Единственным нашим другом в Куассоне был Бетрав, всю жизнь безнадежно влюбленный в мою маму. Я впервые почувствовал себя неприкасаемым только в ту предыдущую зиму, которую в одиночестве проводил в Бон-Авиро. Помню, я тогда попытался развеяться, посидеть в баре. Бармен смотрел мимо меня и не слышал заказа. Остальные посетители тоже отворачивались, а за моей спиной шептали отвратительные вещи. В магазине меня обслуживали молча, с каменными лицами. Вслед тоже летел змеиный шепоток. Я рассказывал это Бетраву, он лишь, пожимая плечами, советовал просто в другом месте покупать продукты.
Когда, оформив банковскую ссуду, я через пару дней вернулся из Парижа, оказалось, что Жаннин забрала маму домой намного раньше положенного срока. Мама все время плакала! Вся эта ненависть и презрение куассонцев выплеснулись на маму за те несколько дней, какие она провела в местной больнице. — Сынок, — сказала она мне сквозь слезы, — прости! Это я виновата: Только я! Я хотела, чтобы у тебя была нормальная семья, потому что думала, что вот-вот умру, а я все живу и живу! Поклянись, что сделаешь то, о чем сейчас попрошу. Мне стало страшно. — Мамочка, пожалуйста, живи! И не вздумай меня просить о чем-то таком, что… — Я вздрогнул — она рассмеялась! — Глупый! Я сейчас хочу жить, хочу как никогда раньше! Я должна все исправить. Но мое сердце износилось и мне нужно новое! Поклянись, что ты достанешь его мне. — Хорошо, мама. — Я испытал облегчение. — Нет, поклянись! Возьми Библию и поклянись на ней. И я поклялся на Библии. Я потом много раз думал, что надо было сразу сказать «клянусь», а не просто «хорошо». Хотя, положа руку на сердце, я не настолько религиозен и был готов нарушить даже такую клятву, когда после первого же обследования стало ясно, что маме просто-напросто не перенести подобную операцию. Мы уговаривали ее все, и Бертрав. Но она как обычно сказала: — Вы же знаете, какое у меня сердце. Вовсе не исключено, что я просто раньше умру, чем дождусь сердца донора. В очередь на донорское сердце ее тоже не хотели ставить, но и врачей она убедила тем же доводом. Но она дождалась! Кардиохирург отговаривал ее даже перед самой операцией, но она стояла на своем и заявила, что готова подписать любые бумаги, чтобы не обвинили хирурга, если что, потому что абсолютно уверена, что выдержит и проживет еще долго. Бумаги принесли. Хирург смотрел, как она их подписывает, а потом сказал: — Мадам, вы сами подписали свой смертный приговор. Мама рассмеялась… — Операция сожрала последние деньги, — помолчав, продолжил Марк. — Я должен всем: отцу, дедушке, Бетраву, не говоря уже о банке — имение пришлось закладывать второй раз. Надо было тогда еще продать! — Виноградники перестали давать урожай? — Да прекрасный был урожай! Только я не смог его продать. В последний момент выяснилось, что кроме лицензии я должен был заново регистрировать этикетки. А они были все уже наклеены. Оптовик отказался. Ну не успевал я их к сроку переоформить, отпечатать и наклеить второй раз! Опять неустойка. Хорошо хоть вино я ему до этого не отправлял, а то бы опять его лишился. Бутылок полный подвал! С неправильными этикетками… — Вы так их и не переоформили? Он махнул рукой. |
