— Как же он на химии оказался?

Котяра мрачно хмыкнул:

— А кто тогда знал, что финны перебежчиков обратно выдают?

— И его выдали?

— Он же не Штирлицем был. Обычным валютчиком с «галеры». Накопил баксов и решил пожить, как человек, на свободе. А они его обратно нашим пограничникам сдали. Теперь у Кости в Финляндии фирма. «Белый медведь» называется. Чтобы помнили, суки…

Котяра посмотрел сначала на золотые часы, а потом, не мигая, на меня.

— Пора в кассу идти.

Я уже решил отдать ему все, что попросит, кроме того, что у меня в кармане, и согласно кивнул.

— Подожди. Переоденусь,— Котяра скинул курточку, снял через голову тельняшку и начал рыться в высоком шкафчике у дивана.

Я глядел на его мощную розовую спину, усеянную рыжими веснушками, и на нож с деревянной ручкой…

Только на секунду, на долю секунды мелькнула мысль… Котяра уже стоял ко мне лицом. Хищно оскалясь, уставился на меня, не мигая…

— Что, историк, в историю хочешь попасть? Ты уже попал. В такую историю… их-их-их-их-их… Не выкрутишься…

Котяра сел на диванчик напротив меня, положил на колени клетчатые брюки.

— Ссориться со мной не советую. Я хоть и не каратист… — Котяра щелкнул золотыми зубами. — Съем с говном. И не заметишь. Ам — и все! И вся история.

На его широкой розовой груди красовалась наколка. Не наколка даже, а целое монументальное полотно. От соска до соска и вниз до пупка. На полотне неизвестный мастер изобразил подробно и искусно жанровую сцену. За низким столиком, уставленном бутылками, сидели трое. В центре лихой морячок в тельняшке, слева от него голая грудастая красотка с призывно открытым намазанным ртом, справа худой, горбоносый, курчавый, лупоглазый тип с бутылкой в руке. Красотка, прижавшись грудью к морячку, запрокинув голову, ждала поцелуя, хищный курчавый тип наливал моряку водку в граненый стакан. Надо всей композицией синели буквы славянской вязью: «Они нас губят». Я поразился искусству неизвестного мастера. И вдруг отметил про себя, что это же шарж, грубая, похабная карикатура на рублевскую «Троицу».

Котяра, осклабив золотой рот, глядел на меня довольно и презрительно.

— Учись, пока я жив. Слушайся дядю Леню, если жить хочешь. Будешь слушаться, как пес, может, и выкрутишься из этой истории.

Котяра поднял клетчатые брюки за низки, встряхнул.

— Румынские. Еще при застое в Вологде покупал.

— Леня, — очнулся я наконец. — А кто это «они»?

— Какие «они»? — любовался брюками Леня.

— Которые нас губят?

— А-а, — широко улыбнулся Леня.— Икона моя понравилась?

Значит, он знал, что татуировка — пародия.

— Так кто же нас губит, Леня?

Котяра аккуратно положил брюки на диванчик.

— Там же все четко указано. Не врубаешься?

— Не совсем, — признался я.

Котяра, не глядя, ткнул пальцем в красотку.

— Бляди, — потом указал на курчавого, — жиды, — он всей ладонью хлопнул по лихому моряку, — и лучшие друзья. Вот кто нас губит, Славик. Бляди, жиды и лучшие друзья! Ёк макарёк!

Самой большой неожиданностью для меня явилось то, что морячок олицетворял «лучших друзей». Я-то думал, что он является как бы лирическим героем всего произведения. А он оказался лишь ипостасью черной троицы. Котяра оценил мою растерянность.

— На всю жизнь запомни это, Славик.