— А что ты хочешь найти? Если это, конечно, не секрет…

— Одну дату. Потом все тебе расскажу.

— Имей в виду, у меня тоже есть что тебе рассказать. Сейчас я ухожу на собрание, но часам к двум думаю подъехать в «Вихию». Увидимся там?

— Ты что думаешь, у меня моторчик в заднице?

— Не заводись, и ты поймешь, как я тебя на самом деле люблю: в половине второго у дверей библиотеки тебя будет ждать машина с шофером, — заверил лейтенант. — Вскрылись новые факты, так что увидимся в «Вихии». Только не вздумай спереть какую-нибудь книгу в библиотеке, я тебя знаю. — Он повесил трубку.

В разгар лета, когда у студентов каникулы, все в библиотеке дышало тишиной и покоем, и одно это, казалось, могло унять нетерпение Марио Конде. К тому же сама возможность погрузиться в книги и попытаться отыскать в них то, что, вероятно, никто еще не искал у Хемингуэя, вызывало у него приятное чувство предвкушения, знакомое лишь неисправимым книжникам. В такие минуты Конде нравилось думать, что книги умеют говорить и живут своей собственной, самостоятельной жизнью. Он начинал понимать, что его любовь к этим ни на что не похожим творениям, благодаря которым он поддерживал свое существование и которые на протяжении многих лет дарили ему совершенно особое счастье, — это одна из самых важных вещей в его жизни, тем более что их, этих важных вещей, с каждым разом остается все меньше, и он стал перечислять их: дружба, кофе, сигареты, время от времени близость с женщиной — ау, Тамара! ау, Ава Гарднер! — и литература. Ну и, конечно, книги, подытожил он в конце.

Подойдя к стойке, где принимали бланки требований, он убедился, что сюда уже дошло распоряжение дирекции удовлетворить все его заявки и как можно быстрее. Похоже, кое-что в этой стране все же работало, правда, только кое-что: он с удивлением обнаружил, что в то время как в каталогах библиотеки числились почти все художественные произведения и публицистика Хемингуэя, литература о нем была представлена весьма скудно. Тем не менее он выписал всю справочную библиографию, какая имелась на английском и испанском языках, и попросил принести ему все сразу. В конце концов, его поиски имели специфическую цель: события октября 1958 года.

Вооружившись тремя биографиями и четырьмя критическими исследованиями, Конде закурил, глубоко вздохнул, словно ныряльщик перед погружением, и ринулся в неведомые глубины. Начал он с биографий, уделяя особое внимание заключительным главам. В первой из них вслед за присуждением Нобелевской премии рассказывалось о публикации «Опасного лета» в «Лайфе» в 1960 году и ни слова не говорилось о том, чем писатель занимался на Кубе в течение всего 1958 года. Во второй биографии, иллюстрированной многочисленными фотографиями, лишь вскользь упоминалось, что этот год Хемингуэй провел в Гаване. Тем не менее Конде долго разглядывал помещенные в книге снимки, многие из которых были ему незнакомы; Хемингуэй выглядел на них совсем домашним и далеким от привычного образа. То были старые фото, на которых он был изображен рядом со своими сестрами, с матерью, упорно одевавшей его как девочку; картины повседневной жизни в усадьбе «Вихия»: вот он обедает, встречает сыновей, ласково обнимает Мэри Уэлш, а здесь он с кошками, с собакой по кличке Черный Пес, смотрящей в объектив камеры умными глазами; память о счастливых днях с Хэдли и Полиной, первыми его женами, матерями его трех сыновей; портреты старого патриарха, седого, бородатого, выглядящего усталым и очень похожего на того неопрятного Санта-Клауса, который однажды прошел мимо Конде на берегу Кохимарской бухты; снимки близких ему людей, и среди них Торибио Стриженый, Руперто и покойный Рауль Вильяррой — улыбающийся, стоящий между писателем и девочкой лет двенадцати, дочерью Рауля и крестницей Папы, как гласила подпись.