Несколько лет назад, возвратившись из путешествия за море, я позвонил Люси из аэропорта. Она воскликнула: «О господи, разве это не ужасно, что происходит с монсеньором Кларком?» Я напряг мозги. Это было время бесконечных (и отвратительных) скандалов из-за алтарных мальчиков. Я простонал: «О, только не монсеньор Кларк!» Люси торопливо проговорила: «Нет, нет — это его секретарь. Женщина». Я разразился смехом: «Ах, ради всего святого, из-за чего шум? И что дальше?» Однако шум поднялся громкий, все первые страницы пестрели соответствующими заголовками, и монсеньору Кларку пришлось покинуть ректорское место в соборе Святого Патрика.

Папа, о чьей преданности друзьям слагались легенды, написал довольно странную статью по этому поводу, призвав к всепрощению и погрозив пальцем старому другу. Я написал монсеньору Кларку, что буду рад, даже счастлив, видеть монсеньора Кларка рядом с другими священниками у алтаря. Однако, утвердившись насчет Святого Патрика, я стал думать, не раздул ли скандал в кафедральном соборе, в результате которого его преосвященство будет топать ногами в припадке ярости — это не способствует уверенности, когда идешь в храм на поминальную службу в память собственного отца.

Когда мы отправились в кафедральный собор, на улице — ничего удивительного — шел дождь. На Мэдисон мы свернули за угол и пошли на запад по Сорок девятой улице, мне припомнился другой день в октябре 1965 года, когда я шагал по этой самой улице рука об руку с моим отцом.

Папа и я направлялись на папскую мессу, которую должен был служить папа Павел VI. Однако происходило что-то еще, о чем я быстро догадался, едва полицейские пропустили нас через кордон, и мы почти одни пошли по проезжей части улицы, что продолжалось довольно долго, к соборным вратам. Кампания по выборам мэра была в разгаре. Папа махал рукой людям, стоявшим по другую сторону полицейского кордона. Толпа отвечала ему, и было ясно, что люди единодушны в своей поддержке кандидата от Консервативной партии. Они шикали, кричали, свистели. Становилось довольно шумно. Папа крепко держал меня за руку. Крики становились громче и грубее, громче и грубее. Мне было тринадцать лет. От Мэдисон-авеню до Пятой авеню дорога показалась мне немыслимо долгой. Папа все крепче и крепче сжимал мою руку и улыбался, как должны улыбаться кандидаты, даже когда в них летят гнилые овощи. Дойдя до конца квартала, я услышал, как кто-то завопил: «Бакли, ослиная задница! Я тебя ненавижу.» Я шел, опустив голову, но голос показался мне знакомым. Тогда я обернулся, и наши взгляды встретились: это был ученик седьмого класса моей школы. Не думаю, что он видел меня, пока изрыгал свои ругательства. А потом увидел и посерел, однако не больше, чем я. Остальная часть мероприятия прошла более приятно. Я впервые видел папу, сидя в первом ряду рядом с актером, ставшим сенатором, Джорджем Мерфи.

Люси, дети и я пролагали дорогу к своим местам. В соборе не было ни одного свободного места: пришли все двадцать две тысячи человек. Здесь был Джордж Макговерн, одолевший сугробы: худой, помученный раком, улыбающийся. Был бывший мэр Эд Кох — Привет, как дела? — который направлялся к нашей семейной скамье. Сенатор Джо Либерман тоже приехал. Конгрессмен Крис Шэйз оказался единственным республиканцем, насколько я заметил.