— Приготовим два блюда из картошки! — Мама жестом велела мне вытащить из автомата пару пакетов. — Я — запеканку в сливочном соусе, а Уитни — жареную картошку с оливковым маслом.

— Ух ты! — Я отдала маме пакеты.

— Это ее Мойра научила. Здорово, правда?

Согласна. Если забыть о своих неприятностях, то за Уитни можно только порадоваться. Она до конца не излечилась, но прогресс был налицо. Уитни снова изменилась, как и год назад, только теперь в лучшую сторону.

Во-первых, она стала готовить, правда понемногу и нечасто. Началось все с ужина, когда Уитни сделала для меня спагетти. Она рассказала о нем Мойре Белл, и та, будучи, по-видимому, большим любителем натуральных продуктов, дала ей две кулинарные книги. Мамины блюда обычно были очень жирными и питательными: запеканки с грибами в сливочном соусе, мясо в густой подливе, картошка… Уитни же, само собой, предпочитала немного другую кухню. Она начала время от времени готовить салаты. Ходила на рынок, приносила оттуда кучу овощей и часами их нарезала. Из заправок Уитни предпочитала французскую с травами. И не дай бог кто потянется за «Тысячей островов» или «Ранчем» с майонезом — сразу будет награжден таким неодобрительным взглядом, что пропадет всякое желание поливать салат жирным соусом. На выходных после показа мод вместо стандартной для Дня благодарения жирной запеканки с луком в масле родители получили жареного лосося с лаймом и пропаренную фасоль со свежим лимоном. Мама готовила великолепно без всяких пропорций — щепотку того, горсть этого… Уитни же педантично следовала рецепту, и тут ее привычка покомандовать пришлась как нельзя кстати. Отсюда и постоянные нравоучения по поводу заправки и попытки отучить нас от масла к любому гарниру. Чаще всего мы раздражались, но тем не менее следовали ее советам и стали питаться куда правильнее. Нравилось нам это или нет.

К тому же Уитни все время писала. Рассказы, о которых она говорила, она закончила еще в конце октября, но все равно все время ходила с тетрадкой. Часто садилась за стол в гостиной или сворачивалась клубком у камина, грызя кончик карандаша. Почитать мне Уитни ничего не давала, а я и не просила. Правда, несколько раз натыкалась на ее тетрадь на лестнице или на столе на кухне. Соблазн был велик — уж больно хотелось узнать, что же Уитни там все пишет аккуратным почерком, — но я сдержалась. Все-таки я уважала чужие тайны.

Но самые удивительные перемены произошли с травой. Несколько недель она не прорастала, но накануне Хэллоуина в горшке с розмарином появился крошечный зеленый побег, а через пару дней и в других горшках тоже. Уитни каждый день проверяла, достаточно ли влажная земля — ковыряла ее пальцем, и поворачивала горшки к свету. Раньше, когда я думала о сестре, то представляла закрытую дверь. Теперь же мне чаще виделись ее руки, сжимающие нож, ручку, лейку, трогающие траву, помогающие ей прорасти.

Кирстен же не только спокойно пережила показ ее фильма преподавателям и одногруппникам, но и заняла первое место. Я думала, она позвонит и, как всегда, разразится длиннющим монологом, больше похожим на поток сознания, однако Кирстен всего лишь оставила сообщение на автоответчике короче двух минут — настоящий рекорд, — в котором она сообщила, что победила и очень этому рада. Мы решили, что что-то случилось: краткость была не в духе Кирстен. Но когда я перезвонила, сестра сказала, что, напротив, все замечательно.