Джон и говорит:

– Нет, а что, надо было?

Тут-то я и спохватилась, что забыла сказать ему очень важную деталь, касающуюся ухода за собакой и котами его тетки: Твидлдум ест резинки. Его брат, Твидлди, тоже их ел, и именно это его и погубило.

Я закричала:

– Кота надо срочно везти в больницу!

Джон, кажется, очень удивился:

– Ты шутишь?

– Нет, – говорю, – я серьезно.

Я достала с верхней полки бельевого шкафа контейнер для переноски котов – я знаю, где миссис Фрайлендер его хранит.

– Заверни его в полотенце.

Джон так и стоял на том же месте.

– Так ты серьезно?

– Совершенно серьезно, – сказала я. – Нужно достать из его живота резинку, пока она что-нибудь не закупорила.

На самом деле я не представляю, может ли резинка что-то закупорить в животе, но стоило только посмотреть на Твидлдума с его застывшим взором, как сразу становилось ясно, что он заболел. Джон взял полотенце, завернул в него Твидлдума (надо сказать, что прежде, чем ему это удалось, Твидлдум оставил на нем несколько царапин пугающего вида), и мы повезли его в ветеринарную клинику, в которую, как мне известно, миссис Фрайлендер в свое время возила Твидлди, когда он с таким печальным для себя исходом проглотил резинку с выпуска «Кроникл». А знаю я это потому, что после смерти Твидлди миссис Фрайлендер просила тех, кто присутствовал на похоронах, вместо цветов послать в клинику пожертвования.

Как только мы вошли в клинику, Твидлдума у нас взяли и срочно понесли на рентген. Мы больше ничего не могли сделать, оставалось только ждать и молиться.

Думаю, ты понимаешь, что мне было нелегко сидеть и молиться, потому что на самом деле я могла думать только о том, как я ненавижу «Кроникл», ведь из-за него у меня сорвалось важное свидание. Во всяком случае, я рассчитывала на свидание. Я все думала про то, как «Кроникл» вечно печатает горячие новости раньше нас и что у них рождественская вечеринка бывает в Водном клубе, а у нас – всего лишь в «Боулмор лейнс». И про то, что их тираж раз этак в сто тысяч больше нашего, и что они вечно получают разные журналистские премии, и что раздел моды у них печатается в цвете, и что у них даже нет колонки светских сплетен.

Ну вот, думала я об этом, думала, и мне вдруг стало смешно. Отчего – сама не знаю. Но когда я подумала, что этот «Кроникл» ухитрился еще что-то испортить в моей жизни, то просто расхохоталась.

Джон спросил, над чем я смеюсь. Я ему рассказала. Я, правда, не стала говорить, что наше свидание сорвалось из-за «Кроникл», но об остальном рассказала.

Тут Джон тоже начал смеяться. Почему он смеялся, я не знаю, хотя, признаться, на мой взгляд, он не из тех, кто ждет и молится. Он все смеялся, и смех его был каким-то приступообразным. Как если бы он не хотел смеяться, но временами не мог удержаться.

Тем временем в клинику стали приходить весьма странные персонажи, и приходили они с самыми что ни на есть странными проблемами. Например, одна старая дама приехала с золотистым ретривером, потому что тот сожрал весь ее прозак " Медицинский препарат, антидепрессант ". Еще одна принесла свою игуану, которая сиганула с балкона седьмого этажа (и, между прочим, благополучно приземлилась на крышу расположенной внизу кафешки). А третья дама волновалась за своего дикобраза, потому что он «как-то не так себя ведет».

Джон мне шепнул:

– Интересно, как должен вести себя дикобраз?

На самом деле в этом ничего смешного не было, но мы всё смеялись и никак не могли остановиться. На нас все стали коситься, но от этого я только сильнее смеялась. Представь себе, сидим мы в клинике, самые нарядные из всех посетителей, делаем вид, что нам вполне удобно сидеть на жестких пластиковых стульях, и изо всех сил пытаемся сдержать смех, но все равно смеемся.