— Мне было столько же, когда я родила Алоиз, — сказала Элизабет, — и я хорошо представляю, что должна была чувствовать ваша мать.

— Два года спустя мать забеременела вновь. Уже позднее я начал понимать, что моим отцом владела навязчивая идея иметь несколько сыновей с тем, чтобы никакая случайность не помешала сохранить прямой порядок наследования. По правде говоря, это было похоже на безумие.

Элизабет вспомнила, как горько был разочарован ее муж, когда после рождения Филомены им сказали, что они не смогут больше иметь детей.

Для него это означало, что у него не будет сына, которому он мог бы передать по наследству их замечательный дом — предмет его гордости, — построенный еще в эпоху королевы Елизаветы.

— Моя мать родила еще восьмерых детей, прежде чем наконец-то на свет появился мой младший брат, — продолжил свой рассказ герцог, и голос его был более резким. — Моя мать слабела, и каждые новые роды приносили ей все больше страданий. Всего у нее было восемь дочерей, две из которых умерли еще при рождении, три не прожили и года. Остальные три мои сестры уже замужем и, кажется, неплохо живут со своими мужьями.

Из его рассказа чувствовалось, насколько близко к сердцу принял он страдания своей матери, когда стал достаточно взрослым, чтобы осознавать происходящее.

— И только после рождения моего брата, — закончил герцог, — мой отец наконец согласился с тем, о чем его давно предостерегали доктора: моя мать не должна больше иметь детей. Но ее организму уже был нанесен непоправимый ущерб. Здоровье ее так и не восстановилось, и она была очень слаба.

— Вы, должно быть, очень любили ее, — мягко сказала Элизабет.

— Я обожал ее! И я бы сделал для нее все, что в моей власти, лишь бы помочь ей, если бы это было возможно.

— Но… не каждая женщина… так страдает, — проговорила Элизабет.

— Я женился в двадцать четыре года, — сказал герцог, словно и не услышав ее слов, — просто потому, что мой отец был убежден, что теперь я обязан обеспечить наследника герцогскому титулу. Он сам подобрал мне подходящую партию. Ирэн была дочерью герцога, следовательно, полностью вписывалась в наше генеалогическое древо.

Он помолчал немного, потом продолжил:

— Мы редко виделись друг с другом до свадебной церемонии, поэтому только во время своего медового месяца обнаружили, как мало или, вернее сказать, почти совсем ничего не имели общего.

Элизабет что-то сочувственно пролепетала и инстинктивно прижалась к нему. Герцог крепче обнял ее.

— Когда мы возвратились в замок после медового месяца, Ирэн была уже беременна, причем воспринимала это как большую неприятность.

Он вздохнул, как будто картина прошлого явственно предстала перед ним

— Она была убеждена, что ничто не должно мешать ей заниматься тем, чем ей хочется, а главное, ограничить ее прогулки верхом. Она была бесподобной наездницей, но мне всегда казалось, что она словно слегка помешана на лошадях.

— Вы не чувствовали себя счастливым, — прошептала Элизабет.

— Я был несчастен, потому что она бросала мне вызов и настаивала на своем: охотилась, прыгала через барьеры, хотя я считал, что в ее положении было большой ошибкой брать такие высокие препятствия, с которыми и я-то с трудом справлялся.

Элизабет посмотрела на него, и он сказал:

— Я полагаю, что вы знаете остальную часть истории. В свое время это несчастье наделало много шума. Она попыталась взять барьер, слишком высокий для любой женщины, и убила себя и нашего неродившегося ребенка!

— Нет… Я ничего не слышала. Я вам очень сочувствую.