— Что-то не ладится в вашей жизни. Вы заболели, лишились работы, так спросите себя: «Может, в этом есть провидение Господне?»

Я шагнул вперед, прямо в лужу, перекладывая мачете в левую руку. Кровь все хлестала из раны, но кассир был абсолютно неподвижен. Я допускал, что он еще может быть жив, но уже не сомневался в его скорой кончине. И подумал: «Ты наблюдаешь, как он умирает».

Но вдруг, к моему величайшему удивлению, очень медленно, словно его тянули откуда-то сверху невидимыми тросами, он приподнялся, опираясь на руки и колени.

Я был настолько шокирован этим зрелищем, что даже забыл отступить назад. И так и стоял возле него, нагнувшись, склонив голову набок.

Каким-то чудом, после неловких и беспорядочных телодвижений, ему с трудом, но все-таки удалось подняться на ноги. Он стоял, положив руки на бедра, чуть наклонившись вперед, и пульсирующая рана все выплескивала кровь. Его тенниска уже насквозь пропиталась ею, став темно-красной, и липла к телу. Я даже разглядел форму его сосков сквозь намокшую ткань. Лицо мужчины было белым как полотно.

— Спросите себя: «Означает ли это, что Господь покинул меня, или Он сознательно насылает на меня невзгоды?» И увидите, что нет причины, по которой вы могли бы заслужить Его кару. Вы праведны, благочестивы, преуспеваете в любви, кротости, терпении, и тем не менее на все воля Божья…

Я отступил на шаг, попятившись к холодильнику, и кассир поднял голову и уставился на меня, часто моргая. Дыхание его было сиплым, в груди что-то клокотало; очевидно, легкие его наполнились кровью. Он обхватил руками горло.

Я сделал еще шаг назад. Я чувствовал, что нужно снова ударить его, убить, знал, что это будет гуманнее, чем заставлять этого несчастного так страдать, но у меня не было уверенности в том, что хватит сил поднять мачете. Я иссяк.

Он попытался заговорить: рот его беззвучно открывался и закрывался. Слышно было лишь клокотание в груди. И вдруг, очень медленно, он отнял левую руку от горла и протянул ее к полке. Пальцы его обхватили горлышко бутылки с кетчупом, что стояла с краю, и он не бросил, а, скорее, пихнул ее в мою сторону.

Удар пришелся по ноге. Мне не было больно; бутылка отскочила и, упав на пол, разбилась на три, почти равных, осколка. Я уставился на еще одну красную лужицу.

— И вы задаетесь вопросом: «Действительно ли неисповедимы пути Господни? И как мне это понимать?» Вы спрашиваете: «А не является ли это своего рода уловкой? Попыткой уклониться от ответа, когда вы, проповедники, не находите объяснений постигшим меня несчастьям?» Вы справедливо недоумеваете: «Где же Ответственность? Где Справедливость?» Вы возмущены, потому что чувствуете, что заслуживаете ответа…

Он вновь поднес руку к горлу. Кровь просачивалась меж его пальцев, но текла уже не так сильно.

Он начал падать, но как-то постепенно, словно колеблясь перед каждым последующим движением, как актер, переигрывающий роль. Он упал на колени, приземлившись на осколок стекла от бутыли с вином, с ужасающим хрустом измельчив его своей массой в пыль. Потом на мгновение замер и присел на ягодицы, опять замер и наконец рухнул на пол. Голова его ударилась о нижнюю полку и, отскочив от нее, как-то нелепо свесилась; руки наконец разжали горло.

Все это произошло как в замедленной съемке.

— Предположим, кто-то вас утешает: «Бог дал, Бог взял». Что значат для вас эти слова?

Я уставился на свою жертву и, как и при убийстве Педерсона, начал мысленно считать. Я дошел до пятидесяти, перед каждой цифрой делая небольшую паузу, чтобы набрать в легкие побольше воздуха. Пока я считал, кровь уже перестала хлестать из раны.

Я заткнул мачете за пояс, как пират. Потом снял лыжную маску. Воздух приятно охлаждал кожу, но запах тела Джекоба так и стоял у меня в носу.