— Или вам скажут: «Человек предполагает, а Бог располагает…»

Я хотел пощупать его пульс, но мысль о том, что придется касаться его запястья, вызвала новый приступ тошноты, и я оставил эту затею. Кассир был мертв. Я мог судить об этом хотя бы по обилию крови на полу; это была огромная лужа, разлившаяся вдоль задней стены магазина и уже начавшая расползаться по центральному проходу. Смешавшись с вином, кетчупом и битым стеклом, она являла собой омерзительное зрелище сродни ночному кошмару.

— Или говорят: «Господь определил каждому его предназначение, даже нечестивцам уготована участь сеять зло…»

Я стоял, вслушиваясь в голос проповедника. Очевидно, передача шла из какой-то студии: время от времени проповедь прерывалась возгласами слушателей «Аминь!» или «Слава!» или «Аллилуйя!». И, кроме того, сотни или даже тысячи людей — в Огайо, Мичигане, Индиане, Иллинойсе, Кентукки, Западной Вирджинии, Пенсильвании — слушали ее: кто дома, кто сидя за рулем автомобиля. И все они были соединены незримой нитью — голосом проповедника, — которая тянулась и ко мне.

«И они не знают, — думал я. — Даже ни о чем не догадываются».

Я почувствовал, что, хотя и Медленно, но приходит успокоение. Пульс мой вошел в нормальный ритм; руки перестали дрожать. Я чуть было не погубил все дело, наведавшись в этот магазин, но сейчас ситуация была спасена. Мы опять были вне опасности.

Я задрал рубашку и осмотрел грудную клетку. На ребрах уже обозначился темно-пурпурный кровоподтек.

— Братья и сестры, позвольте мне поговорить с вами о судьбе. Что значит для вас это слово? Если я скажу, что вам суждено однажды умереть, найдется ли среди вас хоть один человек, кто осмелится поспорить со мной? Конечно же, нет. А вот если я скажу кому-либо из вас, что ему суждено умереть в назначенный день и час да еще назову причину его смерти, человек этот наверняка покачает головой и скажет, что я болван. И все же я говорю вам…

Я заставил себя встряхнуться, выйти из состояния ступора и быстро прошел по центральному ряду к прилавку, перегнулся через него и выключил радио. На входной двери висела табличка «Извините, закрыто», и я перевернул ее так, чтобы надпись была обращена к улице. Я хотел погасить свет, но, потратив почти минуту на поиски выключателя, в конце концов отказался от этой идеи и вернулся к задней стене магазина.

Без голоса проповедника в помещении стало пугающе тихо. Звуки, сопровождавшие любое мое движение, эхом отражались от окружавших меня полок с продуктами и возвращались ко мне вороватым шорохом, какой обычно издают грызуны.

Я взял кассира за ноги и потащил его к кладовке. Обескровленный, он оказался легче, чем я ожидал, но все равно справиться с ним оказалось нелегко. Тело его было громоздким, неуклюжим, и к тому же сложно было передвигаться по залитому кровью полу.

Каждое мое движение отдавалось тупой болью в груди.

Кладовка представляла собой крохотную узкую комнатку прямоугольной формы. Здесь стояли ведро, швабра, на полке лежали какие-то тряпки и щетки. В самом углу я разглядел умывальник и замызганный унитаз. В воздухе витал тяжелый запах дезинфицирующих средств. Выхода на улицу не было. Если бы я убежал сюда, то оказался бы в ловушке.

Я втянул кассира за ноги; потом пришлось сделать передышку и высвободить его руки, застрявшие в узком дверном проеме. Сложив их ему на груди, как покойнику в гробу, я протащил тело в глубь комнатки, подтянув его ноги к унитазу, чтобы можно было закрыть дверь. Я забрал у кассира бумажник, часы, кольцо с ключами и положил их себе в карман.