Я протянул руку к зеркальцу заднего вида и повернул его к себе, чтобы еще раз осмотреть свой лоб. Джекоб включил для меня верхний свет. Я дотронулся до шишки — она была гладкой и твердой на ощупь, как голыш. Кожа над ней стала лоснящейся и упругой, а вокруг шишки уже обозначились багряные кровоподтеки. Я лизнул большой палец руки и попытался хотя бы слегка прочистить рану.

— Как ты думаешь, как эта тварь пронюхала, что в кабине мертвец? — спросил Джекоб.

— Кто, птица?

Он кивнул.

— Они как грифы. Чуют мертвечину.

— Грифы-то хоть видят, как ты ползешь по пустыне или просто лежишь на земле. Таким образом они узнают, что им светит добыча. Но эта же тварь не могла разглядеть, что в самолете труп.

— Может, учуяла запах.

— Замороженные трупы не пахнут.

— Она просто знала, Джекоб, — сказал я.

Он опять закивал.

— Вот это точно. Именно это я и имел в виду.

Джекоб снова полез за конфетами; последнюю отдал Мэри-Бет. Собака, казалось, проглотила ее, даже не разжевав.

Когда мы подъехали к моему дому, я задержался в кабине и какое-то время сидел, уставившись в окно. У порога дома горел фонарь, освещавший деревья во дворе, их обледенелые ветки тускло поблескивали. Шторы в гостиной были опущены, над трубой вился дымок.

— Вы с Лу сегодня вечером пойдете куда-нибудь? — спросил я. — Встретить Новый год?

В машине было холодно, изо рта шел пар. За окном виднелось беззвездное, затянутое облаками небо.

— Думаю, да.

— С Ненси?

— Если она захочет.

— Будете выпивать?

— Послушай, Хэнк. Не надо так напирать на Лу. Ему можно доверять. Он не меньше твоего хочет заполучить эти деньги и вовсе не собирается расстраивать наш план.

— Я и не сказал, что не доверяю ему. Просто очень уж он темный человек и к тому же пьяница.

— О, Хэнк…

— Нет, ты все-таки выслушай меня. — Я подождал, пока он обернется ко мне. — Я прошу тебя взять его под свою ответственность.

Джекоб обнял собаку.

— Что ты подразумеваешь под словом «ответственность»?

— А то, что, если он выкинет фортель, виноват будешь ты. С тебя и спрос.

Джекоб отвернулся от меня и уставился в окно. В домах моих соседей горел свет. Люди заканчивали ужинать, принимали душ, одевались, готовились к встрече Нового года.

— А кто несет ответственность за меня? — спросил он.

— Я. Готов отвечать за нас обоих. — Я улыбнулся ему. — Буду опекуном собственного брата.

Слова мои прозвучали как шутка, но в них была большая доля истины. Еще в детстве отец внушал нам, что мы должны заботиться друг о друге, что в жизни нам больше не на Кого будет опереться. «В конце концов, — любил он повторять, — человек всегда возвращается к семье, потому что связан с ней узами крови». Правда, мы с Джекобом так и не прониклись его наставлениями; еще будучи детьми, мы никогда не были опорой друг другу. В школе толстяка Джекоба безжалостно дразнили и постоянно избивали. Мне полагалось бы помочь ему, броситься на его защиту, но я совершенно не представлял, как это сделать. Я был тщедушным, костлявым ребенком, довольно малорослым для своего возраста, и мне ничего не оставалось, как стоять в плотном кольце одноклассников, окружавших моего брата и его мучителей, и вместе со всеми молча наблюдать, как его бьют. С годами стиль наших взаимоотношений не изменился: если Джекоба постигала неудача, я — сознавая свою беспомощность и смущаясь от этого — оставался лишь сторонним наблюдателем.