— Да ладно тебе, Сара. Никто не станет проводить экспертизу.

Ее тон был мне неприятен. Она словно обвиняла меня в том, что я совершил грубейшую и непростительную ошибку. В ее понимании я повел себя глупо.

— Они найдут на ней отпечатки пальцев Лу.

— Он был в перчатках, — сказал я, силясь вспомнить, так ли это было на самом деле. — Это обыкновенная пивная банка, таких в лесу полно валяется. Никто и внимания-то на нее не обратит.

— Еще как обратит, Хэнк. Если возникнет хотя бы малейшее подозрение насчет пропажи денег, обыщут каждый дюйм сада. И, если найдут эту банку и на ней отпечатки пальцев Лу, нас тут же вычислят.

Я задумался. Ее гневный выпад задевал меня, порождая смутное желание ответить тем же. Я знал, что она слишком уж преувеличивает опасность, но в то же время не мог не согласиться с тем, что отчасти ее страхи оправданны. Мы и в самом деле оставили после себя улику: пусть маленькую, но все равно способную разоблачить нас.

— У нас еще есть шанс выпутаться: надо сжечь деньги, — заявила она.

— Перестань, Сара.

Она закрыла глаза и покачала головой.

— Мы не будем ничего сжигать, — проговорил я.

Сара промолчала. Разглаживая на животе одеяло, она всем своим видом выражала недовольство, и, глядя на нее, я вдруг поймал себя на том, что не собираюсь рассказывать ей про Педерсона. Это меня удивило, даже потрясло. У нас никогда не было секретов, мы были на редкость откровенны друг с другом. Но я решил, что о Педерсоне она узнает не здесь и не сейчас. Возможно, когда-нибудь, лет через десять-двадцать, когда мы вкусим прелестей роскошной жизни и это в какой-то степени оправдает меня в ее глазах, я расскажу о том, что произошло на самом деле. Я расскажу, как спас нас от разоблачения, как взвалил на себя эту тяжкую ношу, ограждая ее и нашего будущего ребенка от возможных неприятностей. Она будет потрясена моей храбростью, благородством — ведь я столько лет скрывал от нее горькую правду — и все мне простит.

По правде говоря, я страшился ее приговора.

— Твой лоб уже лучше, — заметила она, не глядя на меня. Это была попытка примирения.

Я дотронулся до лба.

— Во всяком случае, рана больше не болит.

Какое-то время мы молчали. Сара плюхнулась обратно на подушку, повернувшись ко мне лицом. Я не смотрел на нее. Я ждал, пока она извинится. Если бы это произошло, я, может, и рассказал бы ей всю правду, но она промолчала, и я не стал менять принятого решения.

— Продолжай, — прошептала она.

— Да вот, собственно, и все, — сказал я. — Я вышел из самолета, закрыл за собой дверь и поспешил через лес обратно, к дороге. Потом мы приехали домой.

Днем снег так и не выпал. Я слонялся по дому, время от времени поглядывая в окно на небо. Каждый час включал радио и слушал прогноз погоды. Он упрямо предсказывал снегопад, местами сильный, затяжной, но близился вечер — за окном по-прежнему не виднелось ни облачка. Когда солнце совсем зашло, в небе разлилось море искрящихся льдинок-звезд.

Несчастный случай с Педерсоном стал событием номер один в сводке местных новостей. Мы с Сарой услышали о его гибели в телевизионном репортаже еще до обеда. На месте происшествия произвели съемку — по всей видимости, днем. Показали полузатонувшие аэросани, шапку старика, которая плавала тут же, рядом. Тело к тому времени уже вытащили из полыньи. Берег реки был весь истоптан, так что можно было представить, что там творилось; суматоху и панику подогревала иллюзорная надежда на то, что старик еще жив.

Диктор объявил, что тело обнаружил проезжавший мимо автомобилист; произошло это около полудня. Намеков на совершенное убийство в репортаже не проскальзывало, не было и упоминаний о том, что обстоятельства гибели старика вызывают подозрение.