Но как-то издавна повелось, что звонил знакомым я сам и во встречах своих довольствовался тем временем, что мне уделяли.

А со временем, думалось мне, и вовсе наступает такое время, когда получается вокруг человека пустота, словно прозрачная сфера, в которую попадают на малое время необязательные знакомцы, да сослуживцы разной степени приятности, но все одинаково ненужные и исчезающие стоит лишь захлопнуть за собой дверь конторы. И чем дольше живешь, тем шире эта сфера, тем глуше звуки, доносящиеся из-за неосязаемой, прозрачной, но нерушимой преграды.

- Володя! Володька! Амалинский! Капитан Солнышкин! - донеслось до меня от арки, за которой, как я знал, прятался дворик, принадлежащий ресторану "Гоголь".

Я повернулся и обомлел. Возле арки стоял, узнаваемый даже в тенях, мой однокашник Костя Козарев. Не изменившийся ни на йоту за те без малого двадцать лет, что пронеслись с того момента, как после выпускного вечера, натанцевавшиеся до упаду, счастливые и растерянные, мы бродили по рассветным тропинкам Лосиного острова и не знали, что делать с тем безграничным миром, что припасло для нас наступающее, пахнущее росой и березами, утро.

Высокий, обманчиво нескладный, но ужасающе ловкий в игре и драке, Костя, несмотря на почти отталкивающе неправильные черты лица, был всеобщим любимцем. Девицы засматривались на него после первой же улыбки, чудесно преображающей личину тролля в лик прекрасного героя. А Костик вовсю пользовался неосознанным желанием прекрасного пола завоевать могучее и доброе чудовище.

Парадоксальным образом именно Костя, ловелас и жуир, предпочитавший времяпровождение на танцах, футбольном поле, в спортзале или темном зале кинотеатра, где так удобно ненароком обнять в первый раз девушку, оказался едва ли не единственным человеком, о котором мог я сказать, не кривя душою, "друг".

Несмотря на застенчивость и более чем скромные успехи в спорте, не позволявшие мне стать полноправным Костиным партнером в футболе или баскетболе, мы находили общие темы для разговоров, он с интересом слушал мои рассказы о прочитанных книгах, хотя и сам читал немало, и в свою очередь старался приохотить к прослушиванию кассет с записями "Аквариума" или "Пинк Флойд", к которым питал неожиданную, но искреннюю страсть.

И вот, двадцать лет спустя, Костя Козарев стоял, улыбался во весь рот, все такой же высокий, подтянутый и похожий на черта, и орал, слегка заикаясь, на весь Столешников переулок:

- К-капитан Солнышкин! Да или же ты сюда, н-након-нец!

Я торопливым шагом пересек переулок и мы с разлету обнялись. От Костика пахло потом, лосьоном после бритья и застоявшимся, пропитавшим одежду, табачным духом. От души похлопав друг друга по спинам, мы разомкнули объятья и, держа друг друга за плечи, с идиотскими улыбками принялись осматривать друг друга.

- Костик, господи. Вот бывает же такое. Сейчас, и чтобы именно ты! - вымолвил, наконец, я.

- Володька. Да я б тебя верно и не узнал. Как толкнуло что-то.

- Как ты, где ты? Что... - принялись мы наперебой выспрашивать друг у друга, пока не смешались окончательно, после чего замолчали и снова принялись вглядываться друг в друга, улыбаясь изумленно и неверяще.

- Да что ж мы стоим то, - возмутился Костя, - пойдем же посидим, поговорим, наконец. Да и отметим встречу!

И мы уселись за небольшой столик в глубине двора. И молоденькая официантка, внимательно и незаметно осмотренная Костиком с ног до головы, записала наш заказ и неторопливо удалилась.

- По отзывам людей, не раз бывавших в этом заведении, могу сказать, что официанты здешние неторопливы, как империя, - сказал я Косте, улыбась.

- Да, ничего. Мы сегодня никуда не торопимся, - беззаботно махнул он рукой и прикурил от неброской золотой зажигалки.