Неожиданно быстро оказался на нашем столике графин с хреновухой.

И чудесно запотевший кувшинчик кваса последовал за ним, а также сообразные случаю приборы, и не успели мы налить по стопке, как задымились горшочки с пельменями, обильно посыпанными зеленью и заправленные замечательно густой сметаной.

- Ну, давай. Ты ж ведь представить не можешь, как я рад тебя видеть, - неожиданно серьезно сказал Костя, мы чокнулись, и я опрокинул в рот стопку.

Длинно выдохнув, мы нацепили на вилки пельмени и сосредоточенно закусили.

Вдруг оказалось, что графинчик хреновухи закончился непростительно быстро, и из сгустившийся темноты возникла милейшая официантка, доставившая нам вожделенный напиток. И квас оказался необычайно хорош, чтобы запивать горькую, словно вкус невозвратимых дней, прозрачную настойку.

Мы наперебой рассказывали что-то друг другу о прожитых годах, мы смеялись в голос, откидываясь на стульях, вспоминая совместные проказы и строгую учительницу истории, которой пришлось нам пересдавать предмет за весь год, дабы не получить "неуды" в аттестат, и тот майский день, когда мы предстали перед нею и были усажены за парты, был необычайно ярок, а в кабинете царила тишина, но мы чувствовали себя королями, поскольку за дверями нас ждали самые прекрасные девушки мира, ждали и переживали.

И мы сочувственно тянулись друг к другу через стол и сжимали плечи, сминая тонкий пропотевший хлопок летних рубах, выражая свое единение и возмущение несправедливостью жизни, узнав о тех оплеухах, что каждому из нас навешала судьба.

И вот второй графин предательски внезапно опустел, и мы посмотрели друг на друга долгим понимающим взглядом. Я никогда не испытывал острой тяги к горячительным напиткам, поскольку организм быстро начинал протестовать, а похмелья случались такие, что впору было стреляться от черной меланхолии и жалостливого презрения к себе.

Сегодня же все было иначе. Мир сузился до размеров нашего столика под бело-зеленым навесом с почему-то готическими буквами, до желтого пятна темных, с облезлым лаком, досок, освещаемых трепетавшим в низкой плошке огоньком свечи, из теплой табачной темноты выплывали сизые клубы, переполненная пепельница дымилась на краю света, и из космического звездного ничто склонялось ко мне гигантское лицо Кости, почему-то вдруг очень серьезного и возбужденного.

- Э, нет! Вот тут, ты, брат, врешь! - горячо доказывал он мне, отвечая на реплику, которой я и не помнил.

- Да в чем же я вру то? - понарошку возмущался я, распираемый радостью этой чудесной встречи, любящий и Костю, и темноту за пределами нашего круга, и красавицу официантку, несущую нам новый графинчик, и, вот, умница же какая, еще по горшочку пельменей для закуски.

- А вот в том, - размахивал сигаретой Костя, - что г-город, дескать, п-понятен и управляем! Видимость это, Солнышкин, ви-ди-мость!

Повторяет он это, ви-ди-мость, тщательно разделяя слоги, подчеркивая значимость звуков, образующих столь важное для него, понятие.

- Да отчего же видимость? - недоумеваю я и Костя наклоняется ко мне, жарко дышит хреновухой, а взгляд серьезный и сумасшедший.

- А вот смотри, - расстилает он салфетку и чертит на ней дорогим вечным пером неровные линии. Изображает посередине одной из линий неровный полукруг и начинает его штриховать.

- В-вот это, это арка. А вот это, - проводит Костя еще одну линию, - это улица. Вот это все, - золотое перо царапает салфетку, чернила расплываются, квадраты, выводимые Костей, похожи на одичавшие снежинки, - так вот, это все, ф-ф-фасад, - справляется он с трудным словом и мы опрокидываем еще по стопке хреновухи.

Я смотрю на бумагу с острым изумлением.