– Она подавилась! – закричала я. – Помогите же ей!

Владимир Викторович поглядел на сестру с недоумением, как на хамелеона, меняющего свой окрас. И действительно, лицо Сони, ее шея в этот миг меняли свой цвет с багрового на синий с очагами желтизны, обещая в дальнейшем определиться в радикально черный.

– У нее кость в горле! – паниковала я. – Она сейчас умрет!

Судорожно припоминая первые уроки медицины в институте, я тараторила Владимиру Викторовичу о том, что нужно вооружиться вилкой и сделать прокол чуть ниже щитовидной железы, освободив воздуху естественный проход. За это время судороги Сони из отчаянных сделались угасающе умеренными, и я поняла, что, если что-то срочно не предпринять, в моем доме случится трагедия.

– Колите!

– Да как же я ее вилкой по горлу?! – удивлялся Владимир Викторович. – Человек все-таки!

Во всем его облике не было ровным счетом никакого волнения. Казалось, что происходит вещь совершенно естественная и его спутнице ничего особенного не грозит. В довершение я увидела, как сапер вновь подмигнул мне, на этот раз нарочито, подчеркивая подмигивание всей гладко выбритой щекой.

– Не могу я ее по горлу! – повторил Владимир Викторович с нежностью.

Неожиданно он распрямил ладонь лопатой, вытянул руку, развернул плечо на сорок пять градусов и со всего маху шарахнул Соню ручищей по спине. Рот у Сони открылся, словно рыбий, кость вылетела из синего зева, как первобытное копье из пещеры. Вслед за этим раздался протяжный стон, почтальонша со свистом задышала, захлопала быстро-быстро глазами и пролила на порозовевшие щеки слезы возрождающейся жизни.

– Зачем же вилкой! – улыбнулся сапер. – Так на чем мы остановились?

– На чем!.. – Я решительно была не способна вернуться в русло предыдущей беседы. – Простите… Может быть, ее отвести домой?

Я с жалостью смотрела то на Соню, то на ее брата или кем он там ей приходится.

– Да все уже в порядке! – отказывался Владимир Викторович. – Она в порядке.

И на самом деле, личико Сони стало почти таким же розовым, как и до косточки. Она даже пыталась улыбаться, хотя дышала пока чаще обычного.

– Вы сказали, что в футляре был саксофон и что принадлежал он известному музыканту Евгению Молокану? Правильно я понял?

– Да-да, – подтвердила я.

– Ну, очень хорошо, что все так благополучно завершилось! – успокоился сапер и попросил еще чаю. – Музыкальный инструмент для музыканта – вещь чрезвычайно важная! – продолжал он, прихлебывая из кружки ароматный напиток. – Это как руки для сапера! Нет инструмента, нет и музыканта!

Владимир Викторович глотал жасминовый чай, смотрел на меня во все глаза, и казалось, приоткрылось в его взгляде что-то до этой секунды спрятанное потаенно, что-то холодное и безжалостное. Или же все это действительно мне казалось.

– Это уже третий раз за неделю! – сказала Соня слабеньким голоском.

– Что – третий раз? – не поняла я.

– Подавилась она в третий раз, – пояснил сапер. – Постоянно, когда ест рыбу – давится.

– А я ему говорю – не лови ты больше эту рыбу! Она уже поперек горла стоит!

– А я люблю рыбу!

– А я через нее когда-нибудь умру! – трагично сообщила Соня.