|
Прежде всего завод. То зарплату не платили по несколько месяцев, то на эти же несколько месяцев в неоплачиваемый отпуск отправляли. И Леха с Севой сами уволились, потому что подрядились в один кооператив матрешки точить. Спрос был рыночный. Красили матрешек, конечно, другие, продавали — третьи, а основные деньги получали четвертые. Потом кооператив накрылся тоже, а Леха и Сева попытались найти работу в колхозе. Но колхоз распустился, мастерские, куда ребята собирались пристроиться, приказал долго жить. Жена от Лехи сбежала, а у Севы — осталась, Так что Леха стал совсем свободным человеком, а Сева — еще не совсем.
Источники существования все же нашлись. Где-то можно было продать, где-то спереть, где-то подработать. Еще огород был. Родители у Лехи и Севы догадались помереть пораньше, до переворота 1991 года, словно зная, что позже их будет не на что похоронить. Конечно, можно было, наверное, крутиться побольше, как другие. Занимать деньги, покупать, продавать, челночить… Может быть, деньга бы пошла, ведь были примеры среди знакомых. Кое-кто уже миллион за деньги не считал и на десятки их мерил, а то и на сотни. Правда, тех, кому за эти деньги ребра пересчитали или черепушку проломили, тоже было немало. От этого последнего обстоятельства и Лехе, и Севе бизнесовые дела как-то не гляделись. И потом какая ж это, к маме, свобода, если работа не в охотку? Вот не лежит сердце к торговле — и точка. Нравится Севкиной бабе торговать на базаре — пусть ездит. Бутылку поставит — можно ей картошку посадить, окучить или выкопать. А Леха и Сева лучше за грибами сходят. Волнух нынче — до хрена. И груздей тоже. Очень ценный белковый корм для двуногого прямоходящего, особенно под бутылку. Но самое главное — пройтись по свежему воздуху, подышать запахами осеннего леса, пахнущего подпревшей, потускневшей зеленью, грибами, мокрой хвоей и сырым деревом. И душу отвести, поговорить за жизнь. Потому что, когда под сорок, это уже очень полезно для здоровья. — А кто-то сейчас на работе вкалывает, — заметил Сева. — Металл нюхает, копоть глотает… — А некоторые, между прочим, на Канарах песок давят. — Канары… На фиг они нужны! Туда пока летишь — сдохнешь. И песка там нет, одни камни. Честно говорю! — Сам бывал? — подковырнул Леха. — Слышал. И грибов там нет, и жарко — не продохнешь. — И чего только эти дураки туда ездят? — посочувствовал «дуракам»-туристам Леха. Сева заржал. Шли-шли, дышали-дышали, забираясь все глубже в лес по давно неезженой дороге-просеке, над которой нависали мокрые ветки. Дошли до пересечения с другой, не менее узкой и забытой дорожкой. — Надо же, — заметил Сева, — какой-то козел сюда на машине заезжал. Видишь, протектором напахал. — На тракторе, небось, за дровами приезжали, — сказал Леха, — колея-то вон какая! Тут и на «Ниве» брюхо сотрешь. — Что я, блин, неграмотный? — обиделся Сева. — Протектор не отличу? Во, гляди! Это «Беларусь», что ли? У нее заднее в два раза шире! — Ладно, — примирительно сказал Леха, — мне лично по хрену, на чем тут ездили. Надо в лес сворачивать. От добра добра не ищут. Тут, метрах в двухстах от дороги, за оврагом, самое оно собирать. И не ходит почти никто. Повернули в лес, пошли под уклон, продираясь сквозь колючий ельничек. — Опа! — воскликнул Сева, углядев впереди в разрыве между елочками россыпь оранжевых пятнышек. — Вот они, голубушки! С почином вас, Всеволод Петрович! — Присоединяюсь! — отозвался Леха, в свой черед наскочив на кучку крепких волнух метрах в десяти от товарища. |
