И сколько не пройдет лет, никогда ни она, ни дети погибших и выживших в этой страшной войне не смогут этого ни понять, ни забыть. Потому что слишком дорого обошлась человечеству звериная идея нацизма, слишком дорого встал человеческой цивилизации оскал фашизма.

И будь он проклят именем всех погибших, замученных, истерзанных.

И будь прокляты те, кто вздумает отрыть гнилое знамя звериной идеи.

Только не найдется таких среди людей, а если найдется среди нелюдей, то вобьют и им в глотку осиновый кол, только ждать не будут, пока разгуляются — в зачатке задавят.

И быть по сему, — тяжело уставилась на бойцов.

И дала залп из автомата в небо, как клятву — пока ты есть, фашизма не будет.

— Слышите, ребята?!!!

Все погибшие, все недожившие: слышите?!! Клянемся!!

И осела, не понимая, что дальше, как? Двадцать лет ей будет, только двадцать, а спроси кто, искренне ответила бы — сто…

Николай затылок тер и пил. Курил и топтался. Кричал про себя, от горя и от радости, от безысходности и усталости. От боли в душе, что плакала о погибших товарищах и о Леночке, которой не дано было дожить до этого дня.

А он не гадал, не думал — дожил, и ад царил в душе от этого.

Конец войне. Победа!!

А как справиться с эмоциями, чувствами, которыми захлебываешься, которые настолько противоречивые, что ты плачешь и смеешься одновременно, сходишь с ума и трезво мыслишь?

И как жить дальше? Где взять силы, чтобы восстановить разрушенное? Одно — здание, завод, город, другое — душу, высохшую от подлости этой войны.

Иссохла она настолько, что даже радости по настоящему, живо, остро не чувствует. И на сердце камнем — четыре труднейших года, проведенных на пределе всех мыслимых и немыслимых человеческих возможностей.

Он смотрел, как радуются ребята и, искренне завидовал им. У него не было радости — чуть облегчения, как после выполненной задачи, достигнутой цели. Его наполняло опустошение, и от края до края стояла в душе темнота и тишина. Пусто, так пусто, что вроде бы и жить больше незачем. Главное сделано — фашизм победили, уничтожили, а остальное уже неважно и ему лично не нужно. Все что вело Николая, двигало им, заставляя дышать, шагать, стрелять, жить всем смертям назло — добить фашистского зверя, удавить его в его же логове, отомстить за всех кого он знал и кого не знал.

И вот Победа.

А для него, что финиш.

А за ним ничего. Тупик. Жизнь после смерти. Только ради чего, кого?

Семеновский обнял и расцеловал Николая:

— Победа, брат! Победа, Коля!!

Глаза блестели от слез счастья и, весь замполит светился, казался помолодевшим.

— Выстояли, браток! Сделали эту мразь!

Из — за угла останков дома Мишка с серой физиономией вылетел, перепрыгивая по камням, врезался в Санина и вцепился ему в гимнастерку:

— Майор!… Грызов…

— Что?! — тут же перехватил его за грудки Николай, встряхнул, чтобы мямлить перестал. Тот чуть дух перевел и выпалил:

— Застрелился. Вот, — сунул подполковнику лист бумаги. Коля развернул, читать начал, темнея лицом: "Я сделал все, чтобы сломить врага. Я дошел до Победы и знаю ее цену. Я выполнил свой долг перед Родиной и ухожу к семье с чистой совестью. Живите счасливо братья, фашизм вам больше не страшен. Майор Грызов".

За плечом Семеновский пристроился, прочел и застонал:

— Еее…

Санин осел на камни: Федя, Федя. Это какую же боль ты носил в себе, до какой точки отчаянья дошел, что застрелился в день Победы?

— Что же ты натворил, брат? Зачем?

— Да вот хрен его знает! — взвыл Мишка. — Такой мужик был! И главное не от пули — сам! На хрена?!!!

И утер пилоткой выступившие на глазах слезы.